Новая хозяйка старой фабрики (СИ) - Романова Елена

Татум побледнел.

Я, кажется, тоже.

Тюремный врач явился незамедлительно. Правда, был он совершенно неумелым, хмурым и не заботился о стерильности. Лекарством от всех болезней он, вероятно, считал простую воду. Взглянув на рану у меня на щеке, он хрипло спросил: «Зашивать или прижечь железом?» и я решила, что уж лучше оставить все, как есть, нежели позволить этому мяснику тронуть мое лицо.

С Ханнэмом обошлись куда бережнее — его рану тоже промыли, а для удобства его сиятельство вывели прочь, в тепло и уют.

— Этот человек хотел надругаться надо мной, — бросила я.

— Ваше слово против его, госпожа Корнуэлл, — коротко ответил Ральф, давая понять, что «правда» Татума гораздо весомее «правды» женщины, сидящей под стражей.

Впрочем, в этом мире слово мужчины всегда обладало большей значимостью.

— Я прошу отложить разбирательства до возвращения моего мужа!

— Если вы чисты в своей вере, вам не о чем беспокоиться.

— Здесь холодно. Я прошу предоставить мне теплую комнату!

— Если Всевышнему угодно, он даст вам сил и терпение преодолеть любые трудности.

Я стиснула зубы.

— В чем конкретно меня обвиняют?

Судья хотел было что-то ответить, но Ральф вскинул руку и пояснил:

— Ваш любовник по имени Клод Бэзил утверждает, что видел, как вы занимались колдовством. Вы ввергли себя в руки темных сил, отдав им душу. Гвардейский офицер подтвердил вашу смерть. А затем, как он уверяет, вы воскресли.

Меня кольнула невидимая игла.

Я молча взглянула на краешек неба, видневшийся в окне — похоже, недолго мне здесь сидеть. Стоит поинтересоваться, что именно тут делают с ведьмами.

— Это глупые слухи, — ответила я.

— Вы готовы пройти испытание железом, госпожа Корнуэлл?

В голове у меня возникли чудовищные картины, и я неосознанно стиснула кулаки.

— Эта мера не может применяться к аристократке, если она или ее муж сами не попросят об этом, — вмешался в разговор судья.

— Либо, если эта ордалия не будет назначена императором, — ответил на это посланник и посмотрел мне в глаза: — Возможно, это спасет вашу душу.

Я вздохнула — глубоко, до головокружения.

Дело — дрянь.

Все мое тело болело от последствий борьбы с Татумом, его ударов и посягательств, щека отекла и начала дергать пульсирующей болью.

И, тем не менее, я ответила:

— Благодарю, но свою душу я намерена спасать иначе.

***

Выглянувшее солнце растопило снег, и тонкая струйка воды побежала по железным прутьям оконной решетки, заструилась по щербатой стене на пол моей темницы.

Узкое отверстие в двери распахнулось, жестяной поднос с похлебкой и коркой хлеба впихнули внутрь. Я с тоской покосилась на него. Есть хотелось чудовищно, но я настолько околела и ослабла, что не могла встать.

У меня был озноб.

Если честно, я всерьез подумывала, что хочу на костер — там хотя бы тепло.

Я лежала на постели, обхватив колени, скукожилась и смотрела на трещины в стене.

Я старалась понять, как действовать, но картина никак не складывалась.

Солнце вставало и опускалось. Окошечко открывалось и закрывалось. Менялись подносы. А я ощущала, что из меня вытекает жизнь. Единственное, что держало меня на плаву — упрямство. Ив Мэдок не могла проиграть средневековому миру. Хотя бы потому, что была Алевтиной Курагиной.

В столицу меня увезли ранним утром.

Но, когда меня вели к карете, я услышала отчаянный женский крик — сквозь ряды гвардейцев пыталась пробиться Ташка. Мазанув по толпе взглядом, я увидела Маршалла, работниц фабрики и Исаака Харта. Последнее, на что у меня хватило сил — послать им приободряющую улыбку.

Таша металась, словно воробышек. У самой кареты она протянула ко мне руку, и я коснулась кончиков ее пальцев.

И, кажется, в тот момент меня осенило — меня кто-то любит. Просто так.

Поездку в Сольвер я почти не запомнила. Меня преследовали вечный угрюмый холод, сонливость и озноб. Я почти ничего не ела и вскоре рядом со мной в карете возникла пожилая монахиня, которая вливала в меня какие-то похлебки и горькие отвары, мазала лицо чем-то дурно-пахнущим.

— Хороший же шрам тебе останется, — как-то сказала она.

Когда меня привезли в столицу, из кареты меня выносили на руках — до того я ослабла.

Едва меня положили в чистую теплую постель, я провалилась в сон. Сколько спала — не знаю, но проснулась от шепота монахини, которая все еще за мной приглядывала. Она была грузной, жесткой и с серым лицом. Но работу выполняла хорошо — растолкала меня, усадила в большое жестяное корыто, куда я уместилась в три погибели, и давай поливать водой и тереть щетками. После она нарядила меня, плохо соображающую, в белую сорочку, накинула сверху тяжелое теплое платье и туго заплела волосы.

— Ты должна есть, — без жалости сказала она, ставя передо мной тарелку.

Когда я проглотила сытый завтрак, сил во мне прибавилось, и я огляделась — меня содержали в монастырской келье, маленькой, но теплой и светлой.

Моя надзирательницы дала мне молитвенник и несколько дней я читала его вслух, потому что спорить с этой женщиной было невыносимо, а тишина убивала.

В какой-то момент она исчезла, вероятно, выполнив свою миссию.

И тогда я часами сидела на постели, мучаясь догадками — как долго я еще проживу? Этот период неопределенности был самым тяжелым в моей жизни.

Но однажды, когда я уже устала ждать, в мою крошечную комнату вошел человек. Он был один. Слегка уставший, молодой и по-военному физически развитый.

Он не поздоровался, не стал искать моего расположения, не пытался куда-то сесть. Просто прошагал ко мне, застав меня на ногах в одной тяжелой сорочке и с распущенными волосами.

И первым делом он, пахнущий кожей и металлом, схватил меня за подбородок, оглядел лицо с некрасивой едва затянувшейся алой полоской на скуле и произнес:

— Вот ты какая.

Я нахмурилась.

Молча ударила его по руке, отчего его брови изумленно изогнулись.

— Не смей меня трогать! — в тон ему сказала я. — Кто ты такой?

Его лицо смягчилось. Взгляд — теперь уже менее колючий — скользнул по моему телу вниз до торчащих из-под сорочки пальцев.

— Ты — не красавица, — вымолвил он.

— А ты — невоспитанный засранец!

Он дико вскинул взгляд. Сперва сердитый, но затем стремительно теплеющий. По его губам скользнула усмешка.

— Кто оставил это на твоем лице? — спросил он.

— Татум Ханнэм.

— Он обесчестил тебя?

— Еще чего!

Этот человек потер тыльной стороной ладони подбородок, развернулся и сделал несколько шагов по комнате. Заметив молитвенник на моей постели, спросил:

— Что это?

— Единственное развлечение здесь.

Он бросил на меня взгляд через плечо:

— Тебя обвиняют в колдовстве, женщина. Забавно, что при этом ты так религиозна, — он принялся ходить от стены до стены. — Ты изменяла мужу.

Причем расстояние для него — высокого и плечистого — было настолько маленьким, что он преодолевал его за пару шагов.

— Я была ему верна.

— Ты досталась ему порченной.

— Порченной может быть только вещь, — я сложила на груди руки, наблюдая за этим человеком. — Кто ты, вообще, такой? Это келья, вообще-то. Как тебя сюда пустили? Я здесь жду суда.

— Если этот суд случится, ты будешь казнена.

Я еще раз оглядела его — одежда не давала о нем никакой новой информации. Он был одет так, словно путешествовал верхом. Черные волосы были длинными, до лопаток. Ему было больше тридцати, но точно меньше сорока.

Он вновь подошел ко мне, и теперь его взгляд стал невыносимо подавляющим.

— Ты сохранишь свою жизнь, признав связь со своим слугой, Клодом Бэзилом. Скажешь, что, выйдя замуж, порвала с ним, и он выдвинул против тебя ложные обвинения. Признай, что изменяла мужу. Ваш брак будет расторгнут, ты останешься в монастыре.

Я посмотрела в его серо-синие глаза, ощущая себя изломанной, ничего не чувствующей и до крайности отчаявшейся.