Новая хозяйка старой фабрики (СИ) - Романова Елена

— Я не хочу тут оставаться. У меня есть дела поважнее, чем коротать дни в келье. Но, прежде чем обсуждать это, я хочу знать, кто ты такой.

Секунда текла за секундой.

Его губы поджались.

— Ты не узнаешь своего императора?

Я внутренне обмерла и тотчас присела в реверансе. Вдоль лопаток пробежала неприятная дрожь. Не решаясь подняться, я корила себя за то, что была с ним слишком резка.

А его величество вдруг вновь вздернул мою голову, сжав пальцами подбородок.

— Я приказываю тебе признать свою порочную связь с другим мужчиной. Но любые обвинения в колдовстве отвергай.

Только теперь я осознала, с каким властным, суровым и жестким человеком меня столкнула жизнь.

— Ваше величество, я не стану спорить.

— Еще бы.

— Но поймите, что в качестве свободного человека я пригожусь вам куда больше, чем пленницей в стенах монастыря.

— Ты вообще мне не пригодишься.

Он разжал пальцы и пошел к двери, а я бросила ему в спину:

— Я знаю, как наладить производство шерсти, чтобы одеть всю вашу армию!

Это было сравнимо с попыткой ребенка тягаться со взрослым. Но сама суть моего отчаянного предложения показалась императору забавной:

— Да? И как? — уточнил он, повернувшись и насмешливо склонив голову.

— Паровой станок.

— Где-то я это уже слышал…

— Я сделаю его, клянусь!

Император даже не закатил глаз, но на его лице обозначилось скептическое выражение.

И я произнесла упрямо:

— Позвольте заметить, ваше величество, Нивар стоит на пороге войны. Когда вы заберете мужчин на фронт, кто останется у станков? Уберите половину работников, и ваша производительность упадет быстрее, чем вы успеете посчитать убытки! Фабрики в Берне уже работают на пределе. Станки требуют работы в четыре руки, и это тормозит производство.

Заинтересованность в глазах императора обозначилась сильнее, но только на уровне изумления такой пылкостью от женщины.

— И что же ты предлагаешь? Помимо станка?

— Я возьму на работу женщин.

И вновь — острое удивление! Да такое, что губы его то поджимались, то растягивались в улыбку.

— Ну-ну? И какого качества будет сукно?

— Наивысшего. Автоматический челнок позволит сделать ткань прочной и плотной. А паровой станок — работать на нем даже хрупкой девушке.

— А что насчет шерсти?

— Мой заготовительный цех уже работает, ваше величество. Там трудятся женщины разных возрастов. Лентяек я не держу. И когда вашей армии понадобится сукно, которое выдержит холодные ветра, дождь и мороз, вы получите его у меня.

За стенами монастыря забил колокол, прерывая мою речь. А взгляд императора продолжал жалить, пробивая мои щиты.

— И какие женщины работают на твоей фабрике? — спросил он.

Я ответила молниеносно и бесстыдно:

— Блудницы, ваше величество. Сироты и вдовы. Те, кто не имеет возможности получить кусок хлеба честным трудом.

Император посмотрел с тожеством, мол, так он и думал. Мой ответ заставил его пыл утихнуть. Впрочем, интерес угас не полностью — ему было занятно, какие черти еще сидят во мне.

— Откуда ты возьмешь шерсть, Иветта? Посуди сама, Нивар скуден на овчарни.

— Нужно возродить Обережье. Фавра — это зеленая земля, край лугов и долин. Она может прокормить обширные стада. Но большинство пастухов живет вольно, их невозможно загнать в школы и обучить, дать новые технологии по выращиванию скота. Как бы вы ни старались, они верят только в то, чему их учат отцы и деды. Нужны учителя на местах. Нужны фельдшерские пункты. Я могу возродить Обережье и дать Нивару лучшую шерсть. Но на это уйдет время, а его нет. Снизьте пошлины и откройте границы, дайте право ввоза шерсти любым торговым суда и запретите экспорт.

И вот теперь… в эту самую секунду чертова стеклянная стена, не позволяющая императору смотреть на меня без предрассудков, разбилась вдребезги. Он щелкнул зубами, сощурил глаза, пытливо меня препарируя.

— Корнуэлл научил тебя этому?

— Ваше величество, у меня есть голова на плечах, глаза и уши.

— Но они не уберегли тебя от ошибок.

Он умолк, раздумывая, а затем поднял взгляд.

— Ты должна признаться в измене, женщина.

— И тогда меня ждет монастырь? — рассердилась я. — Разве нет другого пути, ваше величество?

— Только казнь… — его взгляд потемнел. — Или искупление. Сорок плетей на городской площади под унизительное глумление и улюлюкание толпы. Если останешься жива, будешь прощена.

Эта информация меня оглушила.

Я много могла вынести, но был ли конец у этих страданий? Ради чего все это? Что за чертов огонь горит внутри меня?

— По рукам.

Император приподнял брови.

Казалось, он отшатнулся — едва уловимо, но обескуражено. На секунду с него слетела его императорская спесь.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Я согласна.

Взгляд его величества сделался диким, ноздри затрепетали, а я бросила без сомнений:

— Если это позволит мне вернуться в Фавру, я готова.

Глава 37

Кристиану пришлось задержаться.

Встала переправа. В последние дни грянули морозы, но лед был недостаточно прочным.

Кристиан ходил по небольшой деревушке, заваленной снегом и полудикой природе северного Нивара. Не хватало Дотса…

Леса здесь были хвойные и смолянистые, грубые и смертельно опасные. Но Кристиан ощущал себя максимально комфортно — это была его стихия. Он и сам был грубым, неотесанным и алчущим жизни. Сольвер его обтесал, с виду сделав лощенным джентльменом, но Корнуэлл, на самом деле, был простым мужиком. Он и сам о себе это знал. Прямолинейным, волевым и грешным. И он ничего не хотел в себе менять.

— Поберегитесь, милорд! — услышал он.

Из лесной чащи раздался рев.

Охотники загоняли кабана, и Кристиан тихо выругался. Он успел достать нож, когда огромный, бешеный вепрь влетел в него на полном ходу.

Кабан протащил его не менее десяти шагов по заснеженной земле, пока Кристиан бил его со всего маха под челюсть. А затем Корнуэлл распластался на снегу, тяжело дыша, раскинув в стороны руки. Он был весь в бурой крови и смотрел на едва закрывающие пасмурное небо хвойные ветви елей.

— Святое придание, милорд, вы живы?

Охотники стащили с него мертвую тушу, помогли подняться и только тогда Корнуэлл понял, как ему повезло. Кабан был не просто большим, а огромным, но, к счастью, ничуть не задел его клыками, хотя возил по всем корягам и камням так, что болела спина. Если бы не плотная куртка из кожи, Корнуэлл бы здорово пострадал.

— Вы его ловко прирезали! — восхищенно сказал один из мужиков, пока Кристиан пытался отдышаться. — Видать, кто-то сильно вас любит, милорд, и молится за вас!

— Я из простых, — прохрипел Корнуэлл, наклонился, беря охапку рыхлого снега и растирая в руках, чтобы смыть кровь. — Не лорд.

Он так же отер лицо, солоноватые губы и уселся на поваленное бревно.

Мужики, а было их трое, сели рядом, предлагая ему курево. Набежали собаки, впереди послышались оклики других охотников, а Кристиан сидел, опустив на колени руки и думал об…

…Ив.

Наверно, потому что она была единственной, чей образ всплыл в его мыслях, когда клыкастый боров мотал его по земле. Именно о ней он подумал — молодой и хрупкой. О такой упрямой Ив. О раздражающе самостоятельной.

— Маленькая строптивая сука, — пробормотал он, глядя на брызги крови на снегу.

Отказавшись от самокрутки, он искоса взглянул на мужиков, которые обсуждали случившееся, хохотали и похлопывали Корнуэлла по плечу.

— Ну и сильны же вы, господин. Э как вы его вспороли!

Один из охотников достал кремень и стальную пластину, потом — клок трута. Ударил, вышибая искру, которая, упав в снег, тотчас погасла.

Кристиан завороженно проследил за ней взглядом.

Охотник выругался и снова высек искры. Трут, наконец, задымился, потемнел и вдруг ожил крошечным красным огоньком. Мужик довольно хмыкнул, поджег самодельную сигарету и затянулся.