Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Торговец нырнул куда-то под прилавок и вынырнул с парой ботинок. Тёмные, из толстой кожи, со следами носки, но ещё крепкие. Подошва целая, каблуки не стоптаны. Носок широкий, по мужской моде.

— Три шиллинга, мэм. Почти даром отдаю.

Я повертела ботинки в руках. Размер подходящий, может, чуть великоваты будут, но это даже лучше, можно надеть толстые чулки.

— Беру.

— И шляпу, — добавила я. — Что-нибудь простое, без украшений.

Торговец принёс несколько. Я отвергла жёсткий цилиндр, он был слишком заметный, слишком модный. Отложила и широкополую шляпу, такие носили фермеры и извозчики, не годится. Выбрала тёмно-серую из мягкого фетра, с невысокой тульей и полями средней ширины. Такую носили торговцы, мелкие клерки, небогатые путешественники — люди незаметные, не привлекающие внимания.

И главное её можно было сложить, смять, сунуть в корзину, и она потом распрямится, не потеряв формы.

— Всё вместе — два фунта и два шиллинга, — быстро подсчитал торговец. — Но для вас, мэм, поскольку вы берёте так много… — он сделал вид, что мучительно размышляет, — два фунта ровно.

Я отчитала деньги, отдала ему. Он завернул одежду в холщовый мешок, ботинки положил отдельно, в обрывок старой газеты.

— Благодарю, мэм! Передавайте привет вашему брату. Надеюсь, его багаж скоро найдётся.

— Надеюсь, — сказала я и направилась к выходу.

На пороге остановилась.

— И ещё кое-что. Где здесь можно купить корзины? Хорошие, вместительные, с крышками.

Торговец махнул рукой влево.

— Старая Бесс, через три двери. У неё всякое плетёное. Скажите, что от Уилкинса, может, сделает скидку. А может, и нет, та ещё старая карга…

Мэри ждала у входа, прижимая к груди свёрток с платьем. Увидев мешок и свёрток с ботинками в моих руках, она вытаращила глаза, но промолчала.

— Подержи, — я сунула ей покупки. — Мне нужно ещё кое-что. Стой здесь, я скоро.

Она кивнула, обхватив руками мешок и ботинки.

Старую Бесс я нашла через три двери, как и сказал торговец. Древняя карга с крючковатым носом, запавшими глазами и пронзительным взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Она сидела у входа в свою лавчонку на колченогом табурете, окружённая горами плетёных изделий: корзинами, коробами, лукошками, какими-то непонятными конструкциями из прутьев.

— Две корзины, — сказала я. — Вместительные, крепкие, с крышками.

Она окинула меня долгим, неприятным взглядом. Посмотрела на платье, на шаль, на осанку. Увидела всё, что ей нужно было увидеть.

— Полтора шиллинга за обе, — проскрипела она голосом, похожим на скрип несмазанных дверных петель.

Вдвое дороже, чем стоило. Я выбрала две плетёные корзины с откидными крышками, достаточно большие, чтобы вместить сюртук и шляпу, но не настолько огромные, чтобы привлекать внимание.

— Шиллинг, — сказала я, глядя ей в глаза.

Она пожевала губами, сплюнула в сторону и кивнула.

— Шиллинг. И чтоб духу твоего здесь больше не было.

Я вернулась к Мэри с двумя корзинами. Она по-прежнему стояла у лавки, прижимая к груди мешок и свёрток.

Мы отошли в сторону, к стене, подальше от любопытных глаз. Я разложила покупки по корзинам: в одну — сюртук, жилет и шляпу, в другую — ботинки, рубашку, штаны и галстук. Сверху накрыла коричневым платьем. Теперь это выглядело как обычные покупки, ничего подозрительного.

Одну корзину взяла сама, вторую отдала Мэри. Две женщины, возвращающиеся с рынка. Обычное зрелище.

Солнце уже перевалило за полдень, тени стали длиннее и гуще. И Монмут-стрит выглядела ещё мрачнее, чем прежде: из переулков тянуло сыростью и гнилью, где-то надрывно плакал ребёнок, где-то ругались пьяные голоса. Мужчина в рваной одежде спал прямо на мостовой, свернувшись калачиком у стены, и прохожие равнодушно обходили его, как обходят кучу мусора.

Мэри шагала рядом молча, но я чувствовала её тревожный, вопрошающий взгляд. Она смотрела то на меня, то на корзину в своих руках, и я видела, как в её голове крутятся вопросы.

Мы вышли из Сент-Джайлса, миновали Ковент-Гарден с его цветочницами и лоточниками, свернули на Лонг-Эйкр. Улицы становились чище, дома приличнее. Запах гнили сменился запахом свежего хлеба из пекарни, потом цветочным ароматом из лавки флориста на углу.

Лондон менялся от квартала к кварталу, будто это были разные города, втиснутые в одни границы. Богатство и нищета, роскошь и грязь — всё рядом, всё вперемешку, разделённое лишь несколькими улицами.

Наконец, показалась Монтегю-стрит. Знакомый дом миссис Дженнингс с облупившейся краской на двери. Скрипучая лестница. Тёмный коридор. Наша комната.

Я вошла, поставила корзину на пол. Мэри вошла следом. После чего я закрыла дверь, повернула ключ в замке и посмотрев на замершую Мэри, произнесла:

— Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

Она опустилась на край топчана, сложила руки на коленях. Спина прямая, плечи напряжены — поза человека, который ждёт неприятностей.

— Ты видела, что я купила, — сказала я, махнув рукой в сторону корзин.

Мэри кивнула.

— Мне нужно попасть в одно место… в пивную.

Она вскинула голову.

— В пивную? Зачем вам в пивную, госпожа?

— Поговорить с людьми. Послушать, о чём болтают. Узнать кое-что важное.

— Но… — Она запнулась, и я видела, как в её голове медленно складываются кусочки. Мужская одежда. Пивная. — Вы же не можете просто войти и…

— Да. Не могу. Приличной женщине в пивную хода нет. Меня даже на порог не пустят. А если и пустят, никто со мной разговаривать не станет.

Мэри молчала. Я видела, как понимание медленно проступает на её лице: сначала недоумение, потом догадка, потом ужас.

— Вы хотите… — прошептала она наконец, — вы хотите переодеться мужчиной?

— Да.

Она побледнела. Руки на коленях сжались в кулаки.

— Но это же… это же грех! Это запрещено! Если вас поймают…

— Не поймают.

— Но как⁈ — Мэри вскочила с топчана, голос её сорвался на визг. — Вы же женщина! У вас… — она покраснела до корней волос, — у вас же… и голос, и лицо, и…

— Мэри. — Я шагнула к ней, положила руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Посмотри на меня.

Она подняла на меня испуганные, растерянные глаза, полные слёз.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала я мягко, но твёрдо. — Без тебя я не справлюсь. Если мы сделаем всё, как я задумала, никто не догадается.

Она сглотнула.

— Но сначала нужно переделать коричневое платье. Чтобы можно было быстро надеть и быстро снять. На завязках, на запахе. Сможешь?

— Смогу, — сказала она тихо. — Распороть боковые швы, вшить завязки… К завтрашнему вечеру сделаю.

— Хорошо.

Я отошла к корзинке и вытащила рубашку.

— А теперь мне нужно примерить всё это. Посмотреть, как сидит.

Я начала расстёгивать платье.

— Помоги. Мне нужно перевязать грудь. Дай что-нибудь длинное, полосу ткани.

Мэри порылась в своём узелке и достала длинный льняной лоскут, остатки какой-то старой простыни. Руки её дрожали, но она помогла туго и плотно обмотать, прижимая грудь к рёбрам.

Было неудобно. Немного больно. Но терпимо. Грудь у меня небольшая — это облегчало дело.

Потом — рубашка. Белая, льняная, пахнущая лавандой и чем-то чужим, чужой жизнью, чужой судьбой. Я застегнула костяные пуговицы, расправила воротник.

Штаны. Непривычное ощущение — ткань между ног, свобода движений. Совсем не то, что юбки. Можно шагнуть широко, можно присесть, можно побежать, если понадобится.

Жилет. Застегнула перламутровые пуговицы, одёрнула полы.

Сюртук. Плечи чуть широковаты, но это даже хорошо, скрывает фигуру. Рукава в самый раз. Пуговицы блестят.

Ботинки. Немного велики, но с толстыми чулками будет в самый раз. Тяжёлые, грубые, совсем не то, что мягкие женские туфли.

Галстук. Завязала, как умела — криво, неловко, узел съехал набок. Ничего, научусь. Потренируюсь перед зеркалом.

Волосы собрала, скрутила в тугой узел на затылке, заколола шпильками. Надела шляпу, мягкий фетр податливо обнял голову, и надвинула на лоб, пряча выбившиеся пряди.