Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Мэри стояла рядом, наблюдая за каждым движением. Лицо её менялось с каждой новой деталью одежды — от недоумения к изумлению, от изумления к чему-то похожему на страх. Или на благоговение. Или на то и другое вместе.

Когда я надела шляпу, она отшатнулась. Рот приоткрылся, рука невольно взлетела к груди.

— Ну? — Я развела руки в стороны. — Как?

Мэри не отвечала. Смотрела на меня круглыми глазами, беззвучно шевеля губами, то ли молилась, то ли просто не могла найти слов.

Я подошла к маленькому зеркалу на стене. Посмотрела на своё отражение.

Из зеркала на меня глядел молодой человек.

Худощавый, с острыми скулами и тёмными глазами. Не красавец, но и не урод. Лицо обычное, незапоминающееся. Такой мог бы быть мелким клерком в конторе, младшим приказчиком в лавке, сыном небогатого торговца из провинции. Человек, мимо которого пройдёшь и не оглянёшься.

Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Улыбка вышла кривоватой, немного нервной.

— Мэри, — сказала я, понизив голос, добавив лёгкую хрипотцу. — То, что ты сейчас видела, — это должно храниться втайне. Ты понимаешь?

Она судорожно кивнула.

— Никому ни слова. Ни миссис Причард, ни мисс Эббот, ни кому-либо ещё. Никому. Это очень важно. От этого зависит моя жизнь. И твоя тоже.

— Да, госпожа, — прошептала она. — Я никому… я клянусь… я…

— Хорошо.

Я сняла шляпу, выпустила волосы. Они упали на плечи — тёмные, длинные. Молодой человек в зеркале исчез. Осталась женщина в мужском костюме, для местных почти пугающее зрелище.

— Завтра, — сказала я, — ты переделаешь платье. А потом мы с тобой прогуляемся. Найдём укромное место, где я смогу переодеваться.

Мэри молчала. Я видела, как в её голове борются страх и преданность. Страх перед неизвестным, перед грехом, перед наказанием. И хрупкая, но упрямая преданность.

— Я… — Она облизнула пересохшие губы. — Я сделаю, госпожа. Всё, что скажете.

— Спасибо, Мэри.

Она слабо улыбнулась.

— Вы такая храбрая, госпожа. Я бы никогда не решилась…

— Решилась бы, — сказала я. — Если бы не было другого выхода.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Солнце уже клонилось к закату, заливая крыши золотистым светом. Тени удлинялись, ползли по мостовой, как тёмные пальцы.

Завтра начнётся новая игра. Опасная. Безумная. Может быть, смертельная. Но другого пути у меня не было.

Глава 19

Следующий день прошёл в приготовлениях.

Мэри с утра засела за платье: распарывала швы, вшивала завязки, примеряла, снова распарывала. Пальцы её летали над тканью, игла ныряла и выныривала с монотонной точностью, и я видела, как она постепенно забывает о страхе, погружаясь в привычную работу.

Я сидела на кровати, гипнотизируя взглядом мелькающую иголку, а в голове крутились мысли — одна тревожнее другой. Голос я могу изменить: понизить, добавить хрипотцы. Походку тоже, шагать шире, увереннее. Одежда скроет фигуру. Но лицо…

Я встала, подошла к зеркалу на стене. Придирчиво посмотрела на своё отражение, как смотрела бы на чужого человека. Острые скулы. Тёмные глаза под прямыми бровями. Губы не слишком полные. Подбородок узковат, пожалуй, но в тени шляпы сойдёт.

Всё это можно выдать за лицо молодого человека. Безусого юнца, почти мальчишки. Но кожа…

Я провела пальцами по щеке. Гладкая. Слишком гладкая. Ни следа щетины, ни намёка на ту жёсткость, которая появляется у мужчин уже к вечеру, если они не побрились утром.

— Мэри, — сказала я, не оборачиваясь, — у тебя есть ножницы?

— Да, госпожа.

Она отложила платье и подала маленькие портновские ножницы, с острыми концами. Я отрезала тонкую прядь волос, длиной в пару дюймов и задумалась.

Яичный белок. Им приклеивают накладные волосы в театре, я читала об этом где-то, в той, другой жизни. Или слышала от кого-то. Неважно.

— Принеси яйцо, — сказала я Мэри. — И зеркало поставь на стол, ближе к окну. Мне нужен свет.

Она посмотрела на меня с недоумением, но спустилась на кухню и вернулась через несколько минут с яйцом и посудой в руках. Разбила его о край миски, аккуратно отделила белок от желтка. Желток в плошку, на потом. Белок в мисочку передо мной, вязкий, прозрачный, поблёскивающий на свету.

Я макнула прядь волос в белок, подождала, пока она пропитается. Потом поднесла к лицу и приложила к верхней губе, прижимая пальцем.

Белок был холодным и липким. Противным. Он тянулся между пальцами длинными прозрачными нитями. Прядь прилипла криво, косо, одним концом вверх, другим вниз, топорщась во все стороны.

Я посмотрела в зеркало. И едва не рассмеялась в голос.

Из зеркала на меня смотрело нечто нелепое. Под носом топорщилась тёмная полоска — не усы, а дохлая гусеница, приклеенная каким-то шутником. Или актёр из бродячего театра, который забыл снять реквизит после представления.

За спиной раздался сдавленный и булькающий звук. Я обернулась.

Мэри зажимала рот обеими руками, плечи её тряслись. Глаза были круглыми, мокрыми от слёз.

— Ты смеёшься? — спросила я.

Она испуганно замотала головой, будто её поймали на чём-то непозволительном. Но плечи продолжали трястись, и из-под ладоней вырывались сдавленные всхлипы, которые она безуспешно пыталась выдать за кашель.

— Смейся, — сказала я. — Это и правда смешно.

И тогда она захохотала: громко, взахлёб, согнувшись пополам и хватаясь руками за живот. Смеялась до икоты, до слёз, до колик в боку. Сползла по стене на пол, обхватила колени руками и продолжала хохотать, раскачиваясь взад-вперёд. А я смотрела на неё и думала: когда она смеялась вот так в последний раз? Давно, наверное. Очень давно…

Я отлепила прядь от губы, белок уже начал подсыхать и тянулся противными липкими нитями — и бросила в миску.

— Совсем не то, — сказала я. — Слишком гладко. Вот в чём проблема.

Мэри, ещё всхлипывая и вытирая слёзы тыльной стороной ладони, подняла на меня непонимающий взгляд.

— Что вы имеете в виду, госпожа?

— Настоящие усы не выглядят так. — Я ткнула пальцем в своё неудачное творение, плавающее в миске с остатками белка. — Они не аккуратные, не… — я поискала слово, — не театральные. Они небрежные. Неровные. Грязные даже.

Я задумалась, глядя в окно. Грязь. Небрежность. Что-то, что изменит контур лица, но не будет выглядеть как приклеенный парик…

Взгляд мой упал на свечу, стоявшую на столе. На тёмный нагар вокруг фитиля. На чёрные подтёки застывшего воска.

Сажа.

— Мэри, — сказала я медленно, — сходи на кухню. Принеси винную пробку. Любую, какую найдёшь.

Мэри, коротко кивнув, выскользнула за дверь и вскоре вернулась, крепко сжимая пробку в руке. Потемневшая от времени, пропитанная вином, она пахла чем-то кислым и затхлым.

Я взяла свечу со стола, поднесла пробку к пламени. Она занялась неохотно, сначала просто дымилась, выпуская тонкие струйки сизого дыма, потом край почернел, затрещал, обуглился.

— Что вы делаете? — шепнула Мэри, наблюдая за мной с суеверным ужасом, будто я занималась колдовством.

— Рисую мужчину, — ответила я, задувая пламя. Подождала, пока пробка остынет. Потом поднесла к лицу и осторожно, короткими штрихами, как художник наносит тени на портрет, провела по верхней губе. Потом по подбородку от нижней губы вниз, к шее. И по скулам, там, где у мужчин пробивается щетина к концу дня.

Растёрла пальцами, вбивая сажу в поры, размазывая границы, чтобы не было чётких линий. Добавила ещё немного на челюсть, на виски у края шляпы. Снова посмотрела в зеркало.

И увидела нечто совсем другое. Не дохлая гусеница. Не актёр погорелого театра. А молодой небритый человек. Трёхдневная щетина затемняла нижнюю часть лица, делая подбородок визуально тяжелее, челюсть шире. Грязь въелась в кожу, скрывая её предательскую нежность и её женственную мягкость.

— Ну как? — Я повернулась к Мэри, выпятив челюсть и сдвинув брови, как делают мужчины, когда хотят выглядеть грозно.