Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Сегодня всё станет по-настоящему. Не примерка в комнате, не эксперименты с сажей, не прогулки по переулкам. Сегодня я выйду на улицу в мужском платье. Заговорю чужим голосом. Войду туда, куда приличным женщинам вход запрещен. Если меня поймают…

Я отодвинула тарелку.

— Пора собираться.

Мэри достала корзинки. В одну уложила сюртук, аккуратно сложенный, чтобы не помялся. Сверху галстук, свёрнутый кольцом. И шляпу из мягкого фетра, которую можно было мять как угодно, она всё равно расправлялась.

— Пробку не забудь, — сказала я.

Она кивнула, достала из-под кровати жжёную пробку в тряпице и сунула во вторую корзинку. Туда же отправилась глиняная плошка с мокрой намыленной ветошью. Когда всё было уложено, я выдохнула. Тянуть больше было нельзя. Решительно стянула платье, оставшись в нижней рубашке. Мэри уже держала наготове льняной длинный лоскут.

— Туже, — сказала я, когда она начала обматывать.

Она затянула сильнее. Ткань врезалась в рёбра, сдавила грудь. Дышать стало труднее, каждый вдох давался с усилием, будто кто-то положил мне на грудь тяжёлый камень.

— Ещё виток. Вот так. Закрепи.

Мэри завязала концы, спрятала узел под слой ткани. Я посмотрела на себя насколько могла, опустив глаза. Грудь исчезла. Осталась плоская поверхность, как у мальчишки-подростка.

Я натянула рубашку, борясь с костяными пуговицами — пальцы дрожали, и застёжки не сразу попадали в петли. Следом надела штаны, застегнула пояс и сделала несколько пробных шагов по комнате, привыкая к свободе движений. Поверх лёг жилет из кремового хлопка с перламутром. Стоило застегнуть его и одёрнуть полы, как силуэт изменился: плечи стали казаться шире, талия прямее. И, наконец, ботинки. Грубая кожа охватила ступни — тяжёлая, непривычная после мягких женских туфель.

— Теперь платье, — сказала я.

Мэри подала коричневое платье. Я надела его поверх мужского костюма, затянула завязки по бокам. Ткань легла свободно, скрывая всё: и жилет, и штаны, и грубые мужские ботинки, едва видневшиеся из-под длинного подола.

Накинула шаль и подошла к зеркалу.

Из мутного стекла на меня смотрела странная женщина. Любой, кто знал меня прежнюю, решил бы, что за одну ночь я располнела на два размера.

— Госпожа, — Мэри нахмурилась, разглядывая моё отражение, — миссис Причард заметит. Она всё замечает, глазами так и шарит…

— Вот поэтому ты пойдёшь первая. Проверишь, что в коридоре никого.

Мэри понятливо кивнула, подхватила корзинку с вещами и шепнула:

— Я скоро, госпожа.

Она бесшумно выскользнула за дверь, оставляя меня одну. Тишина навалилась мгновенно — плотная, звенящая. В ней каждый звук казался оглушительным: и моё собственное, сбивчивое дыхание, и бешеный стук сердца, гулко отдающийся в висках.

Руки дрожали. Я прижала их к бёдрам, заставила себя дышать ровнее. Не помогло, дрожь перекинулась на колени, и пришлось сесть на кровать, чтобы не упасть.

Спокойно. Всё по плану. Ничего страшного ещё не произошло…

Дверь, наконец, скрипнула. Мэри просунула голову в щель, и глаза её блестели в полумраке.

— Никого, госпожа… — тихо выдохнула девушка и, перейдя на едва слышный шёпот, добавила: — Я пойду первой. Вы за мной, на расстоянии. Если что, кашляну.

Я взяла вторую корзинку, где лежала пробка и плошка с мокрой тряпкой. Подхватила трость. Бросила последний взгляд в зеркало, странная женщина смотрела на меня испуганными глазами. И вышла из комнаты.

Коридор был пуст и тёмен. Половицы скрипели под ногами, и каждый скрип казался громким, как пистолетный выстрел.

Мэри уже спускалась по лестнице, я видела её спину, мелькающую в полумраке. Тёмное платье, тёмная шаль, корзинка в руке. Служанка, идущая по делам. Ничего подозрительного.

Я двинулась следом. Ступенька за ступенькой, медленно, осторожно. Тяжёлые ботинки стучали по дереву непривычно громко, и я старалась ступать мягче, на носки.

Поворот. Ещё несколько ступеней… голоса внизу. Я замерла.

Это была миссис Причард — её громкий, квохчущий голос ни с чем не спутаешь. Ей вторила миссис Уоткинс, бледная тихоня с блёклыми глазами.

— … а я ей говорю, милочка, ну как же так можно, это же чистое безумие…

Судя по звуку, они были на кухне, но шаги приближались к коридору.

Мэри замерла на нижней площадке и обернулась с немым вопросом во взгляде. Я прижала палец к губам и вжалась в стену, стараясь слиться с тенью.

— … и что она ответила?

— А она, представьте себе, говорит мне…

Голоса проплыли мимо, затем хлопнула задняя дверь — женщины вышли во двор.

Плечи Мэри опустились. Я тоже с шумом выпустила воздух, оказывается, всё это время я не дышала.

— Быстро, — одними губами скомандовала я.

Мы скатились по оставшимся ступеням, проскользнули мимо кухни, где гремел углём Томми, и вырвались на улицу.

Яркий свет ослепил после сумрака лестницы. Я на мгновение зажмурилась, привыкая к солнцу, затем огляделась. Улица жила своей обычной жизнью: прохожие, телеги, лениво бредущие собаки. Никто не смотрел в нашу сторону. Никто не указывал пальцем. Тишину не разорвал крик: «Держите её, это переодетая женщина!» Мы это сделали. Самое простое — выйти незамеченными, осталось позади.

Смешавшись с толпой, мы двинулись дальше: я чуть впереди, Мэри на полшага позади, как и подобает почтительной служанке. Две обычные женщины, идущие на рынок. Ничего подозрительного.

Знакомые улицы, ставшие почти привычными за эти дни, мелькали мимо. Мы свернули в переулок, потом в другой. Улицы становились у́же, грязнее. Наконец, вот и он. Тот самый проход. Та самая щель между домами, от которой несло, как из выгребной ямы.

— Стой здесь и смотри в оба, — шепнула я. — Если кто пойдёт — громко кашляни.

Я бросила быстрый взгляд по сторонам, проверяя улицу, затем задрала голову, осматривая окна нависающих домов. Стёкла были грязными, мутными, занавешенными каким-то тряпьём. Ни движения, ни любопытного лица за ними не угадывалось. Улица тоже была пуста. Никого.

Успокоившись, я забрала у Мэри корзинку и боком протиснулась в тёмное, пахнущее гнилью нутро прохода, скрытое от посторонних глаз.

Пальцы нащупали боковые завязки. Рывок — и узлы послушно распустились. Я быстро стянула платье и шаль, свернула их и уложила в корзину.

Оставшись в одних брюках и жилете, я вытянула из второй корзины сюртук, встряхнула его и накинула на плечи.

Следом пошёл галстук. Я обмотала длинную полосу ткани вокруг шеи в несколько слоёв, поднимая намотку под самый подбородок. «Баррикада» из муслина и поднятого накрахмаленного воротника надёжно скрыла предательски гладкую шею и отсутствие кадыка.

Мягкую фетровую шляпу я надвинула на самый лоб, затеняя верхнюю часть лица. И, наконец, пробка. Быстрыми штрихами я прошлась обугленным краем по губе, подбородку и скулам, а затем растёрла сажу, превращая её в дорожную грязь и видимость трёхдневной щетины.

Подхватив корзинки, я двинулась к выходу.

Мэри стояла у входа в проход, вертя головой по сторонам. Стоило ей увидеть меня, как её глаза расширились, а рот чуть приоткрылся от удивления.

— Ну как? — спросила я, и мой низкий, хриплый, чужой голос прозвучал странно даже для меня самой.

Мэри смотрела на меня, и в глазах её читался суеверный страх. Она видела меня в мужском костюме вчера, в комнате, но там были знакомые стены, была привычная обстановка. А здесь, при свете дня, в этом вонючем переулке…

— Госпожа, вы… вы совсем как… — Она сглотнула. — Как настоящий. Сэр.

— Не называй меня госпожой, — сказала я. — Здесь я мистер Мюллер. Карл Мюллер. Запомни.

Она судорожно кивнула.

— Да… да, сэр.

— Хорошо. Иди первой. Я за тобой, на расстоянии.

Мэри забрала обе корзинки и выскользнула из переулка. Я выждала несколько секунд, глядя ей вслед. А затем двинулась за ней. Широким шагом, как ходят мужчины. Уверенно. Размашисто. Занимая пространство, будто весь мир принадлежит им по праву рождения.