Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Мы выбрались на улицу — куда более широкую и людную. Жизнь здесь кипела: старьёвщик с натугой толкал тележку, набитую тряпьём, у стены двое мужчин яростно спорили, размахивая руками, а мимо пробрела измученная молодая мать с орущим младенцем.

До меня никому не было дела. Ни один взгляд не задержался дольше мгновения.

Сердце всё ещё быстро колотилось, но уже не так отчаянно, как раньше. Страх отступал, уступая место чему-то другому. Азарту, может быть. Или безумному, пьянящему чувству, что у меня получается. Что я делаю невозможное и оно работает.

Мэри шла впереди, шагах в десяти. И вдруг путь ей преградила широкая фигура.

Молодой парень — красномордый, в мятой рубахе с расстёгнутым воротом, из которого выглядывала волосатая грудь. Он что-то говорил Мэри, наклоняясь к ней, и даже с такого расстояния я видела, как он покачивается на нетвёрдых ногах. Пьян. С утра пораньше, ещё и полудня нет, а он уже набрался.

Мэри метнулась в сторону, но он снова преградил ей путь, растопырив руки, словно ловил сбежавшую курицу.

— Да ладно тебе, красотка… — прошамкал он заплетающимся языком, наваливаясь на неё. — Куда спешишь? Давай поболтаем, а?

— Пропустите меня, сэр! — Мэри нервно хихикнула, пытаясь отстраниться, но он лишь ухмыльнулся и цепко схватил её за локоть, дёргая на себя.

Я двинулась к ним — не бегом, но тяжёлым, уверенным шагом человека, который сам ищет ссоры.

— Эй! — рявкнула я, и этот рык разнёсся по улице громче, чем я ожидала.

Парень обернулся, моргая мутными красными глазами. На его лице застыло тупое недоумение.

— Чё? — выдавил он. — Ты кто такой?

— Это моя служанка. — Я сделала ещё шаг, нависая над ним и заставляя его попятиться. — Убрал руки, если не хочешь неприятностей.

Он вынужден был задрать голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и я видела, как в его затуманенном взгляде с трудом ворочается какая-то тяжёлая мысль.

Молодой человек. Сюртук приличный, пусть и не новый. Трость в руке, а тростью можно огреть по голове, больно, до крови. Не стоит связываться.

— Ладно, ладно… — Он примирительно поднял руки и попятился, едва не запутавшись в собственных ногах. — Я ж просто хотел… так, поболтать…

Он развернулся и побрёл прочь, бормоча проклятия и спотыкаясь на ровном месте.

Я медленно выдохнула сквозь сжатые зубы. Сработало. Он поверил. Конечно, пьяный взгляд — не самый надёжный судья, но начало положено.

Я огляделась. Улица оставалась равнодушной к нашей стычке. Люди спешили по своим делам, экипажи громыхали по мостовой — никому не было до нас дела. Для Лондона я была всего лишь очередным прохожим, отшившим назойливого бродягу.

Но этого мало. Пьяница мог бы принять меня и за адмирала Нельсона. Нужна настоящая проверка. Трезвый, оценивающий взгляд.

Я высмотрела газетчика на углу — жилистого старика в потёртом сюртуке, который окидывал толпу цепким, колючим взором из-под кустистых бровей.

Подошла вплотную, не отводя глаз. Протянула монету.

— «Таймс», — коротко бросила я, стараясь звучать как можно ниже и грубее.

Старик ловко выхватил монету, на секунду мазнул по мне взглядом и сунул в руку пахнущий типографской краской лист.

— Ваш «Таймс», сэр.

Сэр. Он сказал «сэр».

Я отошла в сторону, до боли стискивая свежий номер «Таймс». Получилось. Старик не заподозрил ни фальши, ни маскарада. Для него я была просто очередным клиентом в брюках и шляпе.

Оглянулась на Мэри. Она стояла у стены, прижимая к груди корзинки, и вся сияла — глаза горели, а на губах играла гордая, торжествующая улыбка.

Я послала ей короткий, едва заметный кивок. Развернулась на каблуках и решительно направилась к входу в «Красный лев».

Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки: гул голосов, грубый смех, звон кружек о дерево, чей-то выкрик и ответный хохот. Пахло элем — кислым, густым, с горьковатой ноткой хмеля. Табачным дымом. Гороховой похлёбкой и прогорклым жиром.

Запахи мужского мира. Мира, куда мне женщине хода нет. Сейчас же я Карл Мюллер, юноша (молодой человек) из Баварии, сын пивовара и по совместительству путешественник, застрявший в Лондоне без гроша в кармане.

Я остановилась в нескольких шагах от двери. Внутри снова сжался знакомый ледяной комок. Страх. Он никуда не делся, просто притаился, ждал своего часа.

Что если меня узнают? Что если кто-то присмотрится внимательнее и увидит женщину под мужской одеждой? Что если голос выдаст, или походка, или жест, или что-то ещё, что-то, о чём я даже не подумала?

Из пивной вышел мужчина — грузный, с мясистым носом, похожим на перезрелую сливу, и остатками пены в усах. Он не стесняясь громко и смачно рыгнул, вытер рот рукавом засаленного сюртука и побрёл прочь, покачиваясь и напевая что-то непристойное.

Он прошёл мимо, даже не скользнув по мне взглядом.

Я сделала глубокий вдох, насколько позволяла перевязанная грудь. Там, внутри —информация. Всё, что мне нужно знать, чтобы начать. Имена, сплетни, слухи. Кто варит пиво в Лондоне. У кого проблемы с качеством. Кто разоряется. Кто богатеет. Кто готов платить за секреты.

К чёрту страх! Я шагнула к двери. Толкнула её. Тяжёлая, разбухшая от сырости дверь поддалась, и я вошла внутрь.

Глава 20

После яркого уличного света густой, плотный, почти осязаемый полумрак помещения навалился сразу. Я на некоторое время остановилась у порога, давая глазам привыкнуть.

Постепенно из темноты проступили очертания. Низкий потолок, почерневший от копоти. Длинная стойка вдоль дальней стены. Столы, расставленные без всякого порядка. Люди за ними — много людей, хотя солнце едва перевалило за полдень.

Несколько пар глаз скользнули по моей фигуре. Оценивающе. Равнодушно. И тут же вернулись к своим кружкам и разговорам, будто я была не интереснее мухи, залетевшей с улицы.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли, и я незаметно вытерла их о полы сюртука. Но лицо… лицо я держала. Спокойное. Чуть скучающее. Так смотрят люди, которым не впервой заходить в подобные заведения.

Наконец, я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

Пивная была невелика — приземистая, тесная, с потолком таким низким, что высокий человек задел бы его макушкой. Вдоль стены тянулась стойка из тёмного дерева, отполированного тысячами локтей до тусклого блеска. За ней громоздились бочки разных размеров — от маленьких, в обхват руки, до огромных, в которых мог бы спрятаться человек. На полках поблёскивали ряды оловянных кружек, и толстый мужчина в кожаном фартуке, заляпанном бурыми пятнами, наполнял одну из них из крана в боку ближайшей бочки.

Грубо сколоченные столы, из потемневших досок, со следами бесчисленных кружек и ножей, стояли где густо, где пусто, будто их когда-то побросали как попало и так и оставили. За каждым сидели люди: по двое, по трое, а где и по пятеро, тесно прижавшись плечами на узких лавках.

Пол был усыпан грязными, влажными опилками, перемешанными с чем-то бурым и липким. Пролитое пиво? Кровь от вчерашней драки? Что-то похуже? В таких местах лучше не задавать вопросов.

Стены когда-то были белёными, но теперь приобрели цвет старого сала — желтовато-серый, в потёках и пятнах. Кое-где висели гравюры в дешёвых рамках, но под слоем грязи разобрать на них ничего было нельзя. В углу чадила масляная лампа, добавляя к общему смраду запах прогорклого жира.

За столами сидели рабочие в грязных кожаных фартуках, с руками, чёрными от угольной пыли или бурыми от кирпичной крошки. Извозчики в засаленных куртках, от которых несло конским потом. Какие-то типы в мятых сюртуках и несвежих рубашках — не поймёшь, то ли мелкие торговцы, то ли мелкие жулики, а скорее всего, и то и другое разом.

Кто-то ел — макал куски серого хлеба в миски с чем-то бурым и жидким, что должно было изображать похлёбку. Кто-то пил — жадно, большими глотками, запрокидывая кружки так, что пиво стекало по подбородкам и капало на рубашки. Кто-то играл в кости в дальнем углу, и каждый бросок сопровождался криками, руганью и хлопаньем ладоней по столу. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту тем особым взглядом, который бывает у людей, давно махнувших на жизнь рукой.