Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

И ни одного свободного стола. Даже у стойки не протолкнуться. Впрочем, мне это было только на руку. Сесть за пустой стол — значит выделиться, привлечь внимание. А вот подсесть к кому-то — обычное дело в переполненной пивной.

Я снова обвела зал взглядом, теперь уже выбирая.

Не тех двоих в углу — один уже клевал носом в столешницу, второй что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону как китайский болванчик. Слишком пьяны. Начнёшь с ними разговаривать, будут орать на весь зал, привлекут ненужное внимание.

Не того здоровяка у окна — руки как окорока, шея как у быка, а взгляд мутный и злой, как у цепного пса, которого давно не кормили. Такой может вспыхнуть от одного неосторожного слова, и тогда… Я невольно сжала трость покрепче. Нет. Лучше не рисковать.

Не компанию у стойки — их там пятеро, они громко смеются, хлопают друг друга по плечам, перебивают друг друга. Старые приятели, давние знакомые. Чужак за их столом будет как бельмо на глазу. Начнут расспрашивать, откуда да кто такой, а мне лишние вопросы ни к чему.

Вот эти двое.

За столом у стены — не в самом углу, но и не на виду, в полутени между двумя чадящими лампами. Средних лет, одеты прилично по меркам этого заведения. Сюртуки поношенные, но чистые, без явных дыр и заплат. Рубашки не первой свежести, но и не засаленные до черноты. На столе перед ними две почти пустые кружки и тарелка с остатками чего-то, что когда-то было, вероятно, пирогом с мясом.

Один постарше, лет пятидесяти на вид, с седеющими бакенбардами и носом-картошкой, красным и пористым, выдающим давнюю дружбу с выпивкой. Лицо широкое, простое, из тех лиц, которые забываешь сразу, стоит отвернуться. Второй помоложе, лет тридцати пяти, с длинным лошадиным лицом и водянистыми глазами, которые смотрели куда-то мимо собеседника, словно высматривая что-то интересное за его плечом.

Они разговаривали негромко. Не шептались, но и не орали на весь зал, как многие вокруг. Жестикулировали умеренно. Выглядели… нормально. Обычно. Как приказчики из какой-нибудь лавки средней руки или мелкие торговцы, зашедшие пропустить кружку-другую в обеденный перерыв.

Я направилась к их столу уверенным шагом. Подошла. Остановилась у края стола. И тут едва не выдала себя. Рот открылся сам собой, и слова уже были на языке, готовые сорваться: «Простите, можно ли присесть?» Вежливые слова. Слова, которые я говорила тысячу раз в прошлой жизни, прося разрешения, извиняясь за беспокойство.

Но я вовремя осеклась. Стиснула зубы. Проглотила непроизнесённые слова как горькую пилюлю. Здесь мужчины не просят разрешения. Не спрашивают, можно ли им сесть за стол в общественной пивной. Они просто садятся, раздвигая локти, занимая столько места, сколько им нужно.

Я молча опустилась на лавку, коротко без улыбки кивнув.

Они подняли на меня глаза. Бакенбарды чуть нахмурился — не недовольно, скорее оценивающе. Водянистые глаза моргнули, скользнули по моему лицу, по сюртуку, по рукам на столе. И оба вернулись к своему разговору, будто я была предметом мебели, а не человеком.

Я медленно выдохнула. Первое испытание пройдено.

Теперь нужно было понять, куда девать руки. Глупая мысль, но она вдруг показалась невероятно важной. Я положила руки на стол ладонями вниз, как делают за обедом. Нет, это как-то по-женски. Убрала. Положила снова, но по-другому — кулаками вниз, костяшками вверх. Нет, слишком агрессивно. Откинулась назад, сложила руки на груди. Нет, это закрытая поза, будто я чего-то боюсь или жду нападения.

В конце концов, я положила одну руку на столешницу, другую на колено под столом. Откинулась чуть назад, но не слишком. Попыталась расслабить плечи, которые сами собой поднялись к ушам от напряжения.

Мужчины за столом продолжали свой разговор, не обращая на меня внимания.

— … и я ему говорю, Джеймс, говорю, ты что ж это делаешь, это же чистый грабёж… — Бакенбарды возмущённо махнул рукой.

— И что он? — спросил Водянистые глаза без особого интереса.

— А что он! Ухмыляется, подлец, и говорит: не нравится, иди к другому. Будто я не знаю, что другого-то и нет! Все в сговоре, один другого стоит…

Появился разносчик. Молодой парень, лет семнадцати, может, восемнадцати. Тощий, нескладный, с длинными руками, которые словно мешали ему самому. Сальные волосы неопределённого цвета свисали на лоб, красные от недосыпа глаза смотрели устало и безразлично. Фартук — некогда белый, а теперь бурый от бесчисленных пятен — вонял кислым элем и чем-то ещё, о чём лучше не думать.

— Чего изволите?

Вот он. Мой шанс заговорить.

Я повернулась к соседям по столу нарочито, с лёгким поклоном головы, как кланяются иностранцы, не до конца освоившие местные манеры.

— Простите… — сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом, растягивая гласные там, где не нужно, и глотая согласные там, где англичанин произнёс бы их чётко. — Какое пиво вы советуете? Я здесь первый раз. Не знаю, что хорошо.

Бакенбарды оторвался от своей гневной тирады и посмотрел на меня. Впервые, по-настоящему посмотрел. Взгляд его скользнул по моему лицу — по саже на щеках и подбородке, по надвинутой на лоб шляпе, — по сюртуку, по рукам.

— Иностранец, что ли? — хмыкнул он.

— Ja. Из Баварии.

— Баварии? — Он нахмурился, явно не слишком уверенный, где это. — Это где ж такое будет?

— На юге. От Германии. — Я махнула рукой, показывая направление — неопределённо, как показывают все, кто объясняет дорогу иностранцу. — Далеко.

— А, немец, значит. — Он кивнул, будто это всё объясняло. — Ну, немец, слушай сюда. Бери портер. Всё остальное здесь — чистые помои, даже свиньям не годится. А портер ещё туда-сюда. Пить можно.

— Портер, — повторила я разносчику, который ждал с выражением терпеливой скуки на лице.

Он кивнул и исчез, лавируя между столами с ловкостью, которая приходит только с многолетней практикой.

Я осталась ждать.

Это оказалось труднее, чем я думала. Просто сидеть. Не ёрзать. Не оглядываться по сторонам, как испуганная мышь. Не теребить край сюртука, не барабанить пальцами по столу, не делать ничего из тех тысяч мелких нервных жестов, которые выдают человека, чувствующего себя не в своей тарелке.

Выглядеть скучающе. Расслабленно. Так, будто ты бывал в сотне таких мест и ничего интересного не ждёшь от этого.

Я разглядывала зал медленно, лениво, как разглядывает человек от нечего делать. Закопчённый потолок с тёмными балками, между которыми висели клочья паутины и ещё чего-то непонятного. Стены в пятнах и потёках, с кривыми гравюрами, которые никто не удосужился почистить за последние лет двадцать. Людей вокруг — пьющих, едящих, спорящих, играющих в кости.

Обрывки разговоров долетали до меня, смешиваясь в неразборчивый гул.

— … этот чёртов Питт совсем страх потерял, налоги дерёт…

— … а я ему говорю: да ты знаешь, с кем разговариваешь…

— … война, война, только и слышно про войну, а толку…

— … жена, говорю, ты с ума сошла, откуда у меня деньги на…

Разносчик вернулся.

В руке у него была кружка — грубая глина, тяжёлая, шершавая на ощупь. Оловянная крышка с потемневшей от времени ручкой. Внутри плескалось что-то тёмное, почти чёрное, с буро-коричневой пеной, которая выглядела так, будто в неё плюнули.

Я положила на стол монету. Парень сгрёб её привычным движением, скользнул по ней взглядом проверяя, не фальшивая ли, и ушёл, даже не кивнув.

Я подняла кружку. Тяжёлая. Холодная. Неудобная, маленькая ручка, в которую едва помещаются пальцы.

Поднесла к губам. Откинула крышку, сделала глоток. И скривилась.

Не притворно — искренне, всем лицом, так, что заныли скулы. Потому что это… Нет. Это нельзя было назвать пивом. Это было оскорблением самого понятия.

Кислое, но не той благородной кислинкой, которая бывает у хорошо выдержанного лагера или молодого эля. Это была кислота испорченного, прокисшего, забытого в тепле пойла. Мутное, я видела какие-то хлопья, плавающие в тёмной жиже, и что-то похожее на осадок на дне. С затхлым привкусом будто бочка, в которой его хранили, давно прогнила изнутри, а воду для варки черпали прямо из Темзы, не потрудившись даже процедить.