Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

Только не вздумай сойти с ума, Анечка. Ты видишь призраков даже на ярком свету, это нервическое.

— А тот таинственный силуэт… — слышит она чей-то шершавый, потресканный голос, — который Верескова рисовала и который никто не смог опознать… Я могу на него взглянуть тоже?

— Так я Ксении Николаевне отнес все наброски… Особой надежды не питаю, конечно, но вдруг… Что касается эскизов латунного сердца, то в бумагах Вересковой ничего похожего не обнаружено… Что с вами? Вам дурно?

— Нет-нет, все хорошо, душно просто.

Медников еще что-то рассказывает о расследовании, о том, что он обходит ювелиров, чтобы найти хоть какие-то следы крупного рубина в форме слезы.

Анна не слышит его, поддакивает невпопад и очень радуется, когда он наконец убегает по своим делам.

— И чего приходил, — ворчит Голубев, едва дверь закрывается. — Всякий сверчок знай свой шесток!

— А я считаю, что Юрий Анатольевич молодец, — не соглашается Петя. — Хорошо бы все сыщики так поступали! Со всем уважением…

Анна, не говоря ни слова, встает и выходит из мастерской, не ощущая себя совершенно, несколько шагов и — и вот она, дверь кабинета Началовой. Она входит без стука.

Машинистка прилежно отстукивает точки на перфокартах определителя. Поднимает голову:

— Анна Владимировна? Что-то случилось?

— Отчего же случилось… Я просто… Просто пришла спросить, исправен ли ликограф?

— Вполне. Вы были правы, я, видимо, и правда неверно вставляла пластины.

Судя по всему, Началова решила забыть их неприятный разговор и ведет себя вполне доброжелательно.

— Позвольте я все же еще раз взгляну.

— Конечно. Вы читали сегодняшний опус Левицкого? — встревоженно спрашивает она. — Бог мой, я с ума схожу! А если с Александром Дмитриевичем что-то случится? Меня безмерно восхищают его отвага и преданность делу, но я так страшусь опасности, коей он себя подвергает.

Да чему же тут восхищаться, раздражается Анна. Таких игроков, как их шеф, следует принудительно лечить электричеством.

Она усаживается за ликограф, перебирает пластины, рисунки лежат рядом, видно, что Началова действительно пыталась загнать их в систему. Анна робко, будто боясь обжечься, раскладывает их перед собой.

— Откуда это?

— Так Юрий Анатольевич принес. Кажется, он ждет от меня каких-то немыслимых чудес, — вздыхает Началова. — Как я смогу составить ему портрет, если лица совершенно не разглядеть?

Да, не разглядеть. Но этот разворот плеч, посадка головы, осанка, небрежное изящество поз — все это бьет прямо под дых, лишая способности мыслить и дышать.

Анна даже не удивлена — как будто всегда была уверена, что однажды Раевский все-таки выпрыгнет на нее, как чертик из табакерки. Как будто все это время так и жила, в его тени, умело притворяясь, что больше этого человека не существует в мире.

Но он все-таки добрался до нее — через расстояния, через похороненные чувства, через все, чего она так опасалась.

— Я заберу эти рисунки, — глухо говорит Анна, аккуратно собирая их. Дрожи нет — только глубинное окоченение, и пальцы не гнутся, не слушаются.

— Зачем вам?

Началова смотрит пристально, с подозрением и любопытством. Но плевать на Началову, не до нее пока.

Главное сейчас — не рассыпаться прахом.

Глава 25

Архарова, как назло, нет на месте. Анна без особого смысла дергает ручку двери, едва лбом не стучится, а потом решается. Быстро пересекает коридор и несется в сторону допросных. Дежурный охранник, если и удивляется такому вторжению, то никак не мешает.

Прохоров, вольготно растекшийся по стулу, встречает ее добродушно.

— Анна Владимировна, какая приятная неожиданность! Прошу сюда, — он указывает на свободное место у стола. — Может, распорядиться насчет чая? Нет? Ну как знаете… С Аграфеной Спиридоновной вы, кажется, неплохо знакомы.

Он ведет себя так, будто принимает гостей в собственной гостиной.

Анна опускается, куда сказано, поднимает взгляд на арестованную грымзу — та не выглядит совершенно объятой горем, скорее — упрямой и набычившейся.

Подбородок воинственно выдвинут вперед, руки скрещены на груди.

— А мы тут изучаем одну записную книжечку, — любезно поясняет Прохоров. — Весьма занятная вещица, спасибо вам за то, что так ловко вывели нас на кладбищенский схрон.

Ей сейчас нет никакого дела ни до книжечки, ни до схрона, ни до Аграфены. Ей просто нужно где-то спрятаться до тех пор, пока не вернется Архаров, потому как ни с кем, кроме него, она разговаривать не в состоянии. Прохоров проницателен, к тому же отлично ее изучил, поэтому ему хватает парочки взглядов, чтобы оставить Анну в покое и вернуться к допросу.

Она же чуть отодвигается в сторону, обхватывает себя вместе с рисунками руками и притихает, погружаясь в нечто, похожее на транс.

А перед глазами — так и стоит Раевский, такой, каким она видела его перед арестом. Небрежно прислонившись к колонне, он смеется, слушая Софью, — совсем не так, как Архаров, а открыто, бархатисто. Красивый до такой степени, что часто хотелось заплакать от совершенства его линий.

Можно ли так любить кого-то, совершенно растворяясь в этой любви? Анна пытается вспомнить то чувство, и никак не может. В ней остается только смутная тоска по утраченному. Не по Раевскому, нет, а по некому сладостному упоению, которое превращало обыкновенную жизнь в грезу.

— Стало быть, граф Данилевский содержит и тайный бордель… мелковато, — листает Прохоров книжечку. Его голос доносится издалека, а слова почти не касаются сознания Анны. — Некая Щербинская имеет тайную связь с неким Обуховым… Это не та Щербинская, которая супруга судьи? Отважная особа… Аграфена Спиридоновна, признайтесь как на духу: вы эти грязные тайны на черный день приберегли? Решили, коли лишитесь места — получить копеечку с шантажа?

Грымза по-прежнему молчит, однако старого сыщика это нисколько не смущает.

— Что у нас тут еще есть? Филимонова… Ваша благотворительница? По слухам, весьма легкомысленная особа, в чем же ее тайный грех? Неужели он настолько велик, что вы не решились даже доверить его бумаге? Или, наоборот, мелковат?

Жжение в груди Анны нарастает, что-то болит и тянет, и она начинает опасаться сердечного приступа. Да не может такого быть, чтобы Раевский уничтожил ее — снова! И даже не собственной персоной — а лишь наброском, эскизом. Слишком много чести ему…

Она пытается ухватиться за настоящее: это сыскное управление на Офицерской улице. Перед ней — старый хитрый лис Прохоров, и когда-нибудь вернется Архаров. Она не прежняя, беззащитная Аня. Уязвима, да, но уже не глупа, не потеряна. Ей есть на кого опереться.

— А чего это у нас глаз задергался? — вдруг интересуется он и подается вперед, ближе к Аграфена. Вся ленность с него слетает, и вот пожалуйте — хищник обнажает зубы. — Это вас так Филимонова взволновала? Экое чудо чудное, вы ведь даже от гибели сына в лице не изменились…

Вот уж ходячий истинномер, куда там приблуде с резиновыми манжетами, которая пищит от всяких глупостей. Что он разглядел в Аграфене, которая вроде нисколько не изменилась, Анне неведомо, но она очень старательно ее разглядывает тоже. Просто, чтобы снова не потерять узы с настоящим и не провалиться с головой в прошлое.

— А мы ведь, признаться, Веру Филипповну даже не изучили как следует, — простодушно признается Прохоров, — так, поверхностно пробежались, да и успокоились тем, сколь бессмысленна эта барышня… Что ж, благодарю за интересную беседу, Аграфена Спиридоновна. Завтра вас забирают со Шпалерной в каталажку канцелярии. Не сказать, что эти напыщенные идиоты очень расторопны, но что поделать, что поделать… Чем выше чины — тем меньше прыти. Но зато мы с вами получили больше времени, чтобы подружиться. Прощайте, голубушка. Берегите себя на каторге.

Он распахивает дверь, впуская охранника, и Аграфена с достоинством встает, выходит, так и не обронив ни слова. Прохоров провожает ее взглядом и тут же поворачивается к Анне: