Что-то капнуло с моих ресниц. Надо же — слеза! Она впиталась в плотную ткань моего богато украшенного платья.
Рука Себастиана дрогнула, словно он хотел стереть мокрую дорожку на моей щеке.
— Видит Бог, я не хотел этого, — вымолвил он.
И вернулся на свое место хмурый и злой, облокотился локтем на подлокотник, сев боком, словно происходящее его мало трогало. Он посмотрел в окно и взмахнул пальцами, разрешая начать.
И вот тогда я узнала, что случилось пока я коротала дни и ночи в келье. Ко мне, наконец, был допущен законник и личный писарь. И они периодически комментировали, протестовали или опровергали вылетающие в воздух, как конфетти из хлопушки, обвинения.
Ведьма.
Лгунья.
Опороченная.
Изменница.
А я стояла, выпрямив спину. С лицом, вытесанным из камня.
И дрогнула только тогда, когда меня спросили:
— Нарушали ли вы клятву верности, данную перед ликом Всевышнего? Вы были верны собственному мужу, госпожа Корнуэлл?
Посмотрела на императора. Он все так же безучастно пялился в окно, но играющие на щеках желваки его выдавали.
Ждет.
На кой черт ему мои признания? Желает уколоть Кристиана именно так — мол, поглядите-ка, даже такому успешному мужчине, рьяному любовнику и почитателю порока, изменяет его некрасивая и несуразная жена, ища удовольствие в кроватях других мужчин.
— Нет, не была.
Смогла бы я сказать это «нет», если бы муж был здесь?
Если бы сидел среди этих алчущих зрелищ людей?
Смогла бы произнести это пресловутое «Нет», когда искала бы в его взгляде хоть что-то? Толику симпатии, восхищения, участия? Того, что когда-то было между нами. Пусть и недолго.
И снова одно и то же — обвинения, допрос, какие-то колкости в мой адрес.
Я смотрела на солнечный луч, который ближе к полудню перебрался на стену, и мне казалось, что упади я в него, растворилась бы без остатка.
После обеда в зал начали приглашать свидетелей. И я увидела, наконец, Клода Бэзила. Занять свое место за небольшой трибуной ему помогла стража. Сам он едва ли бы смог добраться — избитый, с синяками и порезами. На голове — ужасный шрам.
Я тихо взмолилась.
И тут, даже не взглянув на меня, он принялся рассказывать. Все, как на духу. И про Родерика, и про нас с ним — про то, что любил безбожно. Говорил он шепотом, дрожащим голосом и с такой болью, что в зале сделалось тихо. А потом сказал, что позабыл все и даже собственное имя, и лорд Ханнэм велел ему меня оболгать, внушал всякие гадости.
Тут, конечно, началась шумиха. Император заулыбался, с интересом на меня поглядывая. Ему Клода было не жаль. Ему стало весело, что все так складывалось.
Впервые Клод на меня посмотрел, когда признался, что убийца его сестры — человек по фамилии Никсон, который занимал место доктора и лечил всю знать в Фавре.
После этого Бэзил взгляд сразу отвел.
Помолчал.
А следом сказал, что Кристиан Корнуэлл взял Фавру мечом. И лично всех допрашивал, сам доставил его, то есть Клода, и других свидетелей в столицу.
Мне было горько смотреть на него.
Знал ли он, вообще, что любим? Что Таша души в нем не чает, что давно и безответно в него влюблена. Знает ли, что носит его ребенка…
— Клод!
Мой голос, точно звенящая стрела, рассек пространство.
Бэзил взволнованно поднял голову. Губы его распахнулись, втягивая воздух.
— Ты не виноват!
И ступив на шаг назад, он взволнованно схватился за голову, где виднелся шрам, закатил глаза и лишился чувств.
А я и не поняла, что за порыв вынудил меня сказать ему это. Наверное, потому что я его оболгала, признав нашу связь, которой не было. Или потому что помнила его прежним — бойким, смешливым и тянущимся ко мне беззаветно. А теперь он искалечен.
Дальше в зал пригласили гвардейца по имени Мартен. И он, конечно, навел страху — мол, баронесса, как ему казалось, была мертва, а потом вдруг воскресла. Но то ли он сам в это плохо верил, то ли ему сделали внушение — не разобрать. Но все свои слова он сам в какой-то момент назвал домыслами.
Факт за фактом обвинение рассыпалось на глазах.
Но то, что императору было нужно, осталось — я все еще была лживой предательницей. А за измену в Ниваре полагалось наказание — искупление. Если хочешь и дальше быть замужней, получай плетей. Нет — принимай постриг.
Я себе не изменила — под ропот дворян выбрала стояние у позорного столба и плети. Все это с моих слов записали на бумагу.
А после, уже ближе к вечеру, меня вновь посадили в карету и вернули в келью. И конечно, на том ничего не закончилось. В магистратский зал меня привозили еще трижды, и я стояла в центре, словно истукан, говоря одно и тоже. Без еды, воды и устали.
Решение было вынесено на четвертый день.
Специальной милостью императора количество плетей было сокращено до двадцати пяти.
Процедуру мне тоже разъяснили — надлежало вынести все это, стоя босой и почти раздетой на помосте. Народ будут созывать на это мероприятие всякие скоморохи и глашатаи, и любой желающий может полюбоваться, как меня будут сечь.
На молитву дали трое суток.
Надо было ограничиться в еде, дабы очистить тело и дух. Но Себастиан распорядился меня баловать — присылал вино, мясо и сладости. И даже служанку мою позволил впустить.
В ночь перед наказанием дверь в келью распахнулась, и в комнату влетела Таша.
Врезавшись в меня, долго обнимала и целовала. И даже какую-то настойку принесла — против боли.
— Слушай, я лазерную шлифовку делала, что мне твои плети! — хмыкнула я, стирая слезы с ее щек.
Но пузырек взяла.
А потом усадила Ташу на кровать, села рядом и ощутила себя… кому-то нужной. Таша стискивала мои руки, мягко лепетала что-то о Фавре, о том, как Корнуэлл разбил войско Ханнэма, как с ней самой говорил… привез в свой дом в Сольвере — огромный и красивый, получше, чем в Фавре.
— Он что-нибудь просил мне передать? — спросила я.
И внутри все сжалось.
Таша качнула головой, покраснела и увела взгляд.
— Ясно, — сказала я. — Еще бы. Наверно, он рассержен. Жена — гулящая…
— Зачем же ты так сказала, Ивушка? — нахмурилась Ташка.
Я только вздохнула — так быстро не объяснишь, что я попала между молотом и наковальней.
— Все пустое это, — сказала Таша. — Не ему тебя винить!
И вдруг поднялась с кровати, вцепившись пальцами в лиф платья.
— Прости, — промямлила она, боясь на меня смотреть.
— У него женщина?
Таша некоторое время молчала, а потом сердито выпалила:
— Молодая и наглая. Ничего не стесняется. На колени к нему лезет, целуется…
На секундочку — короткий миг — меня накрыло такой яростью, что скрипнули зубы. А потом я дала себе мысленную оплеуху — ведь Кристиан дал четко понять: «верность хранить не собираюсь». Следует своим заветам. А я своим — решила его не любить. Всем своим естеством — нет, и все тут. А оно, естество это, похоже не спрашивает.
— Слушай, — улыбнулась я, показывая, что ничуть этими новостями не расстроена. — Живот-то уже видно.
— Немного, — потупилась Таша.
— Клод твой… дурак! — выдала я. — Ну и мужики нам достались! Один хуже другого!
А потом я легла на свою койку, а Ташка села рядом и долго перебирала мои волосы. Я не могла избавиться от навязчивых картинок в голове: холодный помост, запах кожи, кровь, брызжущая на снег…
Выдержу ли я?
Смогу ли?
И вновь тот же самый вопрос куда-то в небеса: «Для чего я, вообще, здесь?»
Глава 43
Холодное утро.
Около десяти, наверное.
Пасмурно и снег — все мазками. Черный ворон вскинулся на шесток и замахал крыльями.
Колючая серая рубаха на белоснежном теле, лицо без грамма пудры и румян, гладкие темные волосы и обнаженные узкие ступни — на фоне свинцового неба, с которого срываются редкие снежинки, хрупкая женская фигурка на деревянном эшафоте.
Ветра нет.
