Его … Ребенка…
Словно ледяная вода хлынула в жилы, сменив прежний внутренний жар. Онемение расползлось от висков к челюсти, сковало пальцы. Мир, только что бывший таким понятным — пусть и странным, — рассыпался на осколки, каждый из которых вонзался в сознание с нестерпимой остротой.
Его глаза.
Его кровь.
Его дочь.
Слова, простые и чудовищные, гулом отдавались в пустоте его черепа. Его взгляд, остекленевший, скользнул с маленького личика на фигуру горничной. Но видел он уже не ее., а мать Этельфледы. Женщину, что сбежала от него после первой ночи. Которую он считал погибшей. Ту, что стояла за этой тайной. Ту, что скрывала это. Ту, что позволила ему считать себя… кем? Похитителем? Тюремщиком? Безликой силой, а не… не…
Горничная, не выдержав давящего молчания, робко сделала шаг к двери.
— Ваша светлость, позвольте отнести…
Ее голос, тихий и дрожащий, стал той спичкой, что поднесла к пороху.
— Стой.
Его собственный голос прозвучал чужим — низко, глухо, с опасной, шелестящей тишиной на краю. Он не кричал. Но в этом одном слове был лед и сталь, от которых у служанки застыла кровь в жилах. Она замерла на месте, не в силах пошевелиться.
Роан медленно, с той мертвой, хищной грацией, что была ему свойственна в самые страшные моменты, шагнул к горничной. Он не смотрел на нее. Его глаза, такие же золотые, как у ребенка на ее руках, были прикованы к дочери.
Он не забрал ее. Он просто… приблизился. Его рука, все еще занемевшая, поднялась, и кончики его пальцев дрогнули, почти коснувшись щечки Этельфледы. Прикосновение было таким же легким, как дуновение ветра, но в нем дрожал весь его мир, перевернувшийся в одно мгновение.
— Уходи, — прошипел он, не глядя на служанку. — Оставь ее.
В его голосе не было места возражениям. Только приказ. Только тихая, абсолютная ярость, кипящая под тонким льдом шока.
Горничная, не помня себя от страха, аккуратно, словно передавая взрывное устройство, вернула ребенка в его распахнутые, жаждущие принять ношу руки. И, не оборачиваясь, почти бегом выскочила из комнаты, хлопнув дверью.
Дверь захлопнулась, оставив его наедине с дочерью.
С его дочерью.
Он стоял, прижимая к груди маленькое, сонное существо, и смотрел в ее золотые, доверчивые глаза. Глаза, в которых он видел конец всей своей прежней жизни и начало чего-то нового, страшного и неотвратимого.
А потом его взгляд медленно, тяжело поднялся и уставился в глубь покоев. Туда, где была она .
Роан ненавидел ее за этот обман. Благодарил за дочь. Жаждал вытрясти из нее ответы и… боялся того, что услышит. Потому что где-то в глубине, под слоями гнева и боли, шевелилось что-то еще — признание ее силы. Той самой силы, что позволила ей выжить. Перехитрить его. И это бесило его и… вызывало жгучее, невыносимое любопытство, похожее на одержимость.
И в этой накрывающей его лавине он мог делать только одно — то, что умел лучше всего. Работать. Копаться в фактах. Выискивать правду в паутине показаний и улик. Это был его механизм выживания, его способ привести хаос к порядку, даже если этот порядок был ледяным и беспощадным.
Ему нужно было знать. Все. Каждый шаг. Каждое слово. Каждое действие.
Все. ВСЕ. Что привело ее - их - к этому.
Он резко дернул за шнурок звонка. В дверях почти мгновенно возникла тень Лераша. Его обычно бесстрастное лицо было напряженным, взгляд — настороженным.
— Ваше святейшество? — голос Лераша был тише обычного, в нем читалась готовность к любому приказу, даже к самому безумному.
Роан встретил его молчанием. Его золотые глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас были подобны раскаленному металлу. Он изучал своего первого помощника, одного из немногих людей, кому он доверял, который когда-то докладывал ему о смерти Марисель Брамс. Смерти, которой, как он теперь подозревал, никогда не было.
Под взглядом Инквизитора Лераш занервничал еще сильнее, и может поэтому выпалил то, что не следовало .
— Ваша пленница.. беспокоится о ребенке. Она просила передать...
— Молчать.
Голос Роана прозвучал негромко, но с такой свирепой сдержанностью, что Лераш физически попятился на шаг, словно от удара. Упоминание о ней, да еще и в контексте ребенка, стало той спичкой, что поднесло к пороху.
— Ты отдашь все материалы по делу барона Фроба Вильту. Передашь ему, что дело переходит в его ведение. Полностью. А затем... — он сделал маленькую, выразительную паузу, — ...ты отправишься в столицу. Немедленно.
Лераш замер, его лицо вытянулось от шока. Это была не перемена задания. Это было изгнание. Немилость.
— Но, ваше святейшество... Я... В чем моя вина?
— Вина? — Роан издал короткий, сухой звук, ничего общего не имевший со смехом. — Я более не нуждаюсь в твоих услугах здесь. А теперь... — он повернулся к нему спиной, демонстративно прекращая разговор, — ...выйди. И пришли ко мне Вильта.
Лераш стоял еще несколько секунд, лицо его было белым как мел, глаза широко раскрыты от непереносимого унижения и страха. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он резко, почти машинально, щелкнул каблуками, развернулся и вышел, движения его были деревянными от потрясения.
Роан не проводил его взглядом. Он стоял, контролируя силу, чтобы не сжать дочь сильнее, чем нужно и не причинить ей боль. Гнев кипел в нем, густой и ядовитый. Он только что сжег мосты с человеком, которому доверял много лет. Но это было необходимо.
Каждому человеку давался только один шанс. Второго никогда не было и не будет.
Вскоре раздался стук в дверь, и теперь на пороге показался Вильт. Невысокий, худощавый мужчина с невыразительными чертами лица. Идеальный ищейка.
— Ваше святейшество, я получил ваш приказ от господина Лераша.
В отличие от Лераша его лицо было бесстрастным, словно вылепленным из воска. За весь срок службы Роан ни разу не видел, чтобы что-то волновало этого человека. Он словно был призраком, которому не было дела до чувств и переживаний.
— Мне нужна информация. Первое: Марисель Брамс - узнай, кто она, как попала в замок барона Фроба, где ее видели до этого. Расследуй, почему ее стали считать ведьмой. И особенно тщательно изучи детали ее смерти.
— Будет исполнено, Ваше святейшество.
— Второе: Энола Гейси. Я хочу знать о ней все, с кем она общалась, куда ходила, что делала. Узнай о каждом ее шаге.
— Есть, Ваше святейшество.
— И последнее, перепроверь отчеты Лераша по барону Фробу, дополни и передай мне.
— И последнее, — Роан сделал микроскопическую паузу, чтобы следующее указание прозвучало особенно весомо. — Перепроверь все отчеты Лераша по барону Фробу. От начала и до конца. Дополни, если найдешь новые факты, и передай лично мне. Никому более.
Теперь это было прямое указание на недоверие. Но Вильт не моргнул и глазом. Для него не существовало личных драм, только задание.
— Так точно. Приступить немедленно. Будете ли вы требовать устные доклады или предпочтете письменные сводки?
— Письменные, — указал Роан.
— Слушаюсь.
Вильт отдал безупречный, бездушный поклон, развернулся с военной точностью и вышел, закрыв за собой дверь без единого звука.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была густой и звенящей. Не было ни облегчения, ни ярости — лишь ледяная пустота, в которой проступили чёткие контуры нового, ещё более мучительного хаоса.
Оставшись один, Роан посмотрел на дочь, мирно посасывающую кулачок.
И вся цепочка, уже логически выстроенная, выверенная и нуждавшаяся лишь в доказательстве фактами вдруг дала сбой.
Этельфледе был год.
Но его ребенку должны быть не больше четырех-пяти месяцев.
Ледяная волна недоумения, холоднее любого гнева, прокатилась по его жилам. Он подошел к колыбели и переложил тула дочь, вглядываясь в ее черты, как в сложнейшую шифрограмму. Никаких эмоций. Только чистая, беспристрастная констатация факта, не вписывающегося в картину.
