Мои ноги подкосились, но Роан не дал мне упасть, подхватив меня на руки.
Потрясенная штормом эмоций, я подняла на него взгляд. Его глаза были тяжелыми, полными той самой «отложенной угрозы», которая теперь, казалось, была направлена на весь мир ради меня.
— Нравится?
Это был вопрос безумца, для которого границы между «хорошим» и «плохим», «правильным» и «неправильным» исчезли напрочь. Но этот мир сделал меня такой же чокнутой, потому что вместо того, чтобы отшатнуться от Роана, слезть с его рук и кинуться прочь без оглядки, я поняла, что мне действительно понравилось .
Произошедшее было жестоким для человека из современного мира. Но здесь… мир здесь был совершенно другим. И я, кажется, окончательно с этим смирилась.
Поэтому вместо ответа на его вопрос, я потянулась к нему, и он тот час же отреагировал на мой порыв и накрыл мои губы в жестком, сводящим с ума поцелуе.
Я хотела равенства. Хотела партнерства. Но это невозможно, пока один не принимает другого. И Роан… Роан был именно таким. Жестоким Инквизитором, который перевернет ради меня весь мир. Другим он стать не мог. И мне это было и не нужно.
Что сказать… Да, я точно сошла с ума. Только сумасшедшая могла влюбиться в такого безумца.
ЭПИЛОГ
Три года спустя…
Город больше не был прежним. Всего за два года его облик и сама душа изменились до неузнаваемости. На скале, нависающей над восточным кварталом, выросло новое родовое поместье Альвьеров — не мрачная цитадель, а строгое, изящное строение из светлого камня, больше похожее на университет или академию.
А у его подножия, в том самом коттедже, который теперь казался игрушечным на фоне нового дворца, все еще кипела жизнь. Пахло имбирным печеньем, которое пекла Мэг, и воском от свечей, которые по-прежнему делала Фрида, ставшая лицом и хозяйкой лавки «Энолы Гейси». Лавка выжила, но ее аура изменилась.
Теперь это была не просто какая-то лавчонка. Это была лавка, которую основала жена Инквизитора.
Дверь со скрипом открылась, впустив вихрь осеннего воздуха и… дочку. Этельфледа, трех лет от роду, ворвалась в комнату с криком «Мама!», неся в руках пойманного солнечного зайчика — простейшее огненное заклятье, которое показала ей Мэг. За ней вошла и сама Мэгги, уже не робкая служанка, а уверенная в себе женщина, чей взгляд заставлял нервничать даже стражников Роана.
Поднявшись из-за стола я опустилась на колени и как раз успела поймать свою маленькую негодницу в объятья до того, как она устроила бы очередной пожар - а такое уже случалось, и не раз.
— Мама! Тетя Гариетт сказала, что может научить меня, как оживлять куклу! — поделилась со мной Фледи своей радостью.
Ее глазки счастливо сверкали.
Я улыбнулась ей и повернулась за объяснениями к Мэг.
— Она опять докучала вам во время обучения?
— Докучала? — усмехнулась подруга. — Эта маленькая шалунишка чуть не сорвала нам урок. Но никто не был против, ты же знаешь, как ее все обожают.
Да. Многое изменилось за эти годы.
Всё началось с Указа. Два с половиной года назад Роан сделал мне необычный свадебный подарок. Он подписал указ «О дифференциации магических практик» — сухой, канцелярский заголовок, скрывавший самую великую и страшную революцию в истории нашего мира. Отныне магия сама по себе не была преступлением. Преступлением считалось её злонамеренное применение.
Реакция простого народа оказалась неоднозначной. Кто-то увидел в этом акт милосердия и прогресса. Другие взвыли от ужаса, предрекая скорый конец света и гнев богов. Третьи, самые прагматичные, просто напряглись, почуяв в воздухе запах новых возможностей для интриг.
Но когда Роана останавливало злословие народа?
Мы сделали даже больше.
В том самом маленьком городке, который по воле судьбы послужил мне убежище, мы расположили свою резиденцию и основали в правом крыле школу-убежище для ведьм со всех уголков страны. Мы учили их не просто колдовать — мы учили их контролировать свои способности и жить с даром, не ломая себе и другим жизнь.
Но за это была уплачена немалая цена.
Его Высокопреосвященство уже точивший зуб на Роана за раскол Церкви то и дело пытался нас подставить перед императором, а уж сколько наемных убийц к нам было послано… Страшно даже считать.
Но с каждым годом сторонников Роана — а значит, и нашего дела — становилось все больше. К его знамени примкнули те, кто устал от страха, и те, кто увидел в новом порядке выгоду. Теперь даже Император, наш номинальный повелитель, вынужден был считаться с «еретиком-реформатором», который из глухой провинции дергает за ниточки всей имперской политикой.
Груз ответственности был тяжел, но… Только так мы могли создать для Этельфледы будущее, в котором ее не сожгут на костре за то, кем она является по рождению.
От нахлынувших чувств я прижала дочку к себе так сильно, что она запищала от недовольства.
Все это ради тебя, мой ангел. Ради тебя мы с Роаном вынесем все. Дадим тебе все, чтобы ты жила в счастье и безопасности.
— Мама, отпусти!
Вывернувшись из моих объятий Фледи одарила меня недовольным взглядом и побежала к Мэг. Я усмехнулась.
— Дожили… Я в немилости у собственной дочери.
На что Мэгги подхватила Этельфледу на руки и с заговорщическим видом мне подмигнула.
— Не расстраивайся, Марисель. Уже очень скоро ты будешь рада, что мы с Фледи ушли играть на задний двор, а не болтаемся у тебя перед глазами.
— Это вряд ли.
— Нет-нет, будешь, — настояла Мэг. — Если слух мне не изменяет, кажется, я слышала от слуг, что карета Его Святейшества подъезжает к поместью.
Ее слова прозвучали как щелчок бича, заставив всё внутри меня резко сжаться.
Месяц. Целый месяц разлуки, наполненной тревожными вестями из столицы и этой вечной, ноющей пустотой в большом доме, которую не могли заполнить ни заботы об ученицах, ни смех Фледи.
Сердце сделало одно глухое, тяжелое движение, замерло, а потом забилось часто-часто, словно пытаясь наверстать упущенное. Я плавно, чтобы не выдать внутренней дрожи, поднялась с колен, ощущая, как по спине пробегают знакомые мурашки — смесь острой радости, облегчения и вечной, неизбывной тревоги, что всегда сопровождала его возвращения.
Мэг метнула на меня понимающий взгляд и поспешила ретироваться, прихватив с собой и маленькую шалунью. Дверь за ними закрылась, и в наступившей тишине я осталась одна с гулким стуком собственного сердца.
Сдерживая порыв броситься бегом, я вышла в коридор. Шаги мои по каменным плитам были быстрыми, но ровными, лишь легкий шелест платья выдавал нетерпение. Я не бежала. Жена Инквизитора, основательница Академии, не может позволить себе лететь стремглав, как девочка. Но и идти медленно я не могла.
Я вышла на широкое крыльцо как раз в тот момент, когда тяжёлая карета с гербом Альвьеров замерла, раскачиваясь на рессорах. Воздух был холодным и прозрачным, и каждый звук — скрип колес, фырканье лошадей, голоса охраны — отдавался в нем с неестественной четкостью.
Дверца кареты распахнулась, он появился в проеме.
Роан.
Он стоял, застывший на подножке, его взгляд, золотой и острый, как клинок, уже нашел меня, пронзил насквозь, пригвоздив к месту. В его позе читалась усталость долгого пути, но в глазах бушевала знакомая буря — нетерпение, властность, голод.
В один миг между нами натянулась до предела невидимая струна, вибрируя с немой, неистовой силой. Он спрыгнул на землю, не сводя с меня глаз.
Я не успела сделать и шага ему навстречу. Роан преодолел все расстояние несколькими порывистыми движениями, и его руки, в тонкой кожи перчаток, вцепились в мои плечи, не позволяя отступить, почти не давая дышать.
— Марисель, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как рычание.
Он впился в меня взглядом, словно проверяя на прочность, на реальность.
Его пальцы сжались сильнее, и он притянул меня к себе, грубо, почти болезненно, и его губы обжигающе горячими прикоснулись ко лбу. Дыхание его пахло дорогой, холодным ветром и чем-то неуловимо своим, родным, от чего все внутри оборвалось и упало в пропасть.
