Новая хозяйка старой фабрики (СИ) - Романова Елена

Сообщить Кристиану о своем решении я не могла.

Наша переписка была достоянием двора и сперва попадала на стол императора. Поэтому я выработала некую стратегию — писать мужу обо всем и ни о чем разом, не давая никакой определенной информации. Правда, мои письма были суше, чем армейские сухари и их сложно было назвать любовными, даже с большой натяжкой.

«Я рада, что у тебя все хорошо.

Мариса учится новым словам, но для нее по-прежнему любимым остается «савака». Снега насыпало уйма. Я иногда посещаю мастерские, но по большей части бездельничаю. Скучаю. Твоя жена».

«Скучаю» — это из самого страстного и эротичного, что я ему писала за прошедший месяц.

А ведь он жаждал другого.

«Скажи мне, Ив…

Дай только повод… еще один к той череде поводов, которые ты давала уже много раз.

Честно и прямо, как ты умеешь.

Я должен понимать и чувствовать тебя даже на расстоянии. Осязать тебя, как если бы ты была в моих руках.

Почему — нет?

Ты скучаешь? Это смешно, Ив. Знаешь, что испытываю я здесь, в грязных кузницах, на литье или в цехах, где плавится железо? Осознаешь ли ты, как нужна мне — пусть не душой, хотя бы телом?

Скучаешь?

Знаешь, каково быть скованным? И даже дернуться нельзя, чтобы не разорвать в кровь собственную душу?

Нет, Ив.

Это мелко, мало, скупо.

Только «скучаю». Два месяца, Ив! «Скучаю».

Ты испытываешь меня? Насколько я верен собственному слову?

Где-то есть предел, Ив. Я хочу твоего «люблю» и всегда хотел от тебя именно этого — и даже большего, гораздо большего. Но ты не можешь дать мне ни крупицы.

Не обманывайся, маленькая восхитительная стерва, ты еще не научилась любить по-настоящему».

Он был невозможен даже в письмах.

Эгоист.

Его слова тотчас подстегнули меня взяться за ответ, но я не могла написать всю правду, зная, что император это прочтет. И я решила дать Корнуэллу намек, рассчитывая, что он поймет.

«Ты же знаешь, дорогой муж, я выросла в замке и воспитывалась в строгости. Баронессе не пристало выказывать чувств. И тем не менее, разве сам наш брак — не доказательство уважения и любви, которые присущи супругам?

В искренних беспокойствах о тебе,

Иветта».

Сообщение между Оракуном и Сольвером было нечастым. Письма доставлялись раз в две-три недели, и поэтому наша переписка была довольно вялой.

Ответ я уже не получила.

Когда все приготовления были завершены, я покинула столицу.

***

Мариса спала очень крепко, и я лишь прижалась губами к ее теплой пухлой щеке и погладила по гладким, нежным волосам прежде, чем уйти. Оставить ее на попечение няни и Таши, было тяжело.

Нечто незримое очень крепко связывало меня и эту крохотную бойкую девочку.

Я рискнула ехать одна, не взяв даже умоляющую меня об этом Ташу.

Несколько дней в пути, и передо мной раскинулась прекрасная, обширная и припорошенная снегом Фавра. А затем, словно из сказки, воплотился старый замок Мэдоков — такой, каким я его помнила.

Здесь меня ждал Маршалл, который привел дом в приличествующий вид и привез сюда скромную и молчаливую служанку и конюха. Я опасалась занимать поместье Корнуэлла, поэтому приняла решение «вернуться к истокам».

И вот теперь все было по старинке. Кроме одного — чудовищной тоски в груди. Несмотря на дело, которым я горела, в моем сердце образовалась какая-то пустошь, которую вряд ли можно было заполнить. И эта пустота — черная, как космос — была вызвана не только отсутствием мужа, но и тем, что я уехала от Таши и оставила Марису. Даже «новому Дотсу» был отведен кусочек в этой пустоте.

Но дело спорилось.

Несмотря на то, что формально я была всего лишь «призраком», я вершила все свои дела через Маршалла, Ксавьера и Исаака Харта. Они были моими руками, глазами и устами. А я, между тем, посещала фабрику в Берне только поздно вечером, переодевшись простой горожанкой, смотрела журналы выработки, проверяла, как идет процесс модернизации цеховых помещений и пыталась разрешить возникающие проблемы.

На удивление, все шло с поразительной гладкостью, и я уж было подумала, что все мои страхи остались позади.

Служанка обычно будила меня ранним утром. Я любила пройтись пешком по снежным сугробам и надышаться воздуха. Утренняя тошнота немного отпускала, и я могла позавтракать и заняться делами.

Иногда я брала рыжего Огонька, который теперь жил у меня в конюшне. Конюх впрягал легкие сани, и я правила сама пару километров до леса. А тем сидела четверть часа, вдыхая смолистый аромат хвойных деревьев.

Но этим днем я поехала в другую сторону.

Дорога была засыпана напрочь, и Огонек выбился из сил. Поднявшись в санях, я стиснула в руке повод до хруста — впереди замаячила старая фабрика Мэдоков. Почерневшая, но такая же монументальная. И в ней — в этой утренней грезе — был заточен весь дух Фавры. Непокорный, бешенный и волевой, точно стихия.

Я спрыгнула с саней в снег и заторопилась к зданию.

На крыше сидели толстые любопытные вороны.

Небо было прозрачным, серым и ледяным, как гладь студеного пруда. И я глотала воздух, пропитанный запахом металла… и тлена.

Железные распашные двери были приоткрыты.

Я представила, как полыхал здесь пожар. Как работницы тушили его, кричали и бросали в рассыпную от падающих с потолка горящих балок.

С трудом распахнув одну из дверей, я вошла внутрь. Свет пронизывал помещение ткацкого цеха сквозь прорехи в крыше — где-то сорвался ворон, сипло закаркал и упорхнул, хлопая крыльями. На полу лежал снег — тонкий, словно тканный ковер. Я разворошила его ногами.

Вся моя жизнь в теле Иветты Мэдок, казалось, всегда крутилась вокруг этой фабрики. Было в ней отцовское напоминание и укор — я считала, что она досталась мне не просто так. А теперь она была разбита, словно немощный калека.

Я толкнула следующую дверь, ведущую во внутренний двор, где располагались другие цеха. И замерла.

Мой мир, доселе целостный, наконец, дал трещину. Не абы какую, а ту, что прошлась по экватору, раскалывая материки. Вся кровь отхлынула с лица.

Сперва я приняла очертания мужской фигуры за какие-то лохмотья. Но после я отчетливо увидела склоненную голову и безвольное тело. Мужчину, висящего в петле, раскачивали дуновения зимнего ветра. Черный ворон вдруг подлетел к нему и сел на плечо — каркнул, словно оберегая свою добычу.

Я окаменела. Слезы обожгли глаза и защипали на щеках.

Ветер затрепетал сильнее, раздувая паутину снега.

Пустота внутри меня сделалась больше, поглощая почти всю мою душу — как же я устала от борьбы с этим миром! От ответственности, которая ложилась на мои плечи.

Вороны под крышей снова закаркали, и я вздрогнула, придя в себя.

Наконец, в нос ударил запах разложившейся плоти.

Я бросилась на улицу. Эхо моих шагов ударило по ушам — я стремглав пронеслась до центральных дверей, выскочила в снег и побежала к саням.

Огонек занервничал.

Я взобралась в сани, схватила повод и лупанула коня по спине.

— А-ну, пшел! Быстрее! — закричала я.

Снег заскрипел под полозьями — Огонек взвился, потащил меня на дорогу, а потоп припустил по снегу.

Я не могла надышаться — холодный ветер душил. Слезы все катились и катились из глаз, а перед внутренним взором стояла ужасающая картина — потемневший от времени и истлевший труп в петле.

Этого я не смогла бы забыть и через сто лет.

Картина не только отчаяния и боли, но и бесконечного одиночества среди живых.

— Госпожа Корнуэлл, на вас лица нет, — сказал Маршалл, когда я ворвалась в замок, дрожа, как осиновый лист.

Управляющий только прибыл, чтобы, вероятно, получить от меня указания.

— Я нашла покойника, — сказала я. — Висельника. На старой фабрике.

— Покойника? Святые! Я сообщу командиру гарнизона.

— Я не знаю, но возможно… Он провисел там очень долго, я не уверена…

Маршалл озадаченно опустился в ближайшее кресло. А я сокрушенно выдохнула: