Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Галантерейная лавка мадам Лафонтен располагалась в середине квартала, между парфюмерной лавкой и магазином для джентльменов. Вывеска над дверью, выписанная золотыми буквами по чёрному фону, гласила: «Мадам Лафонтен. Шляпки, перчатки, ленты. Из Парижа». Витрина сияла чистотой: за толстым стеклом на подушках из тёмно-синего бархата лежали перчатки всех цветов — белые, кремовые, бледно-жёлтые, лавандовые, даже чёрные. Боннеты на деревянных подставках: соломенные, шёлковые, украшенные лентами, искусственными цветами, кружевными вуалями. Шали из тончайшего кашемира, сложенные так искусно, что видна была каждая нить узора.

Дверь поддалась легко, и над головой тотчас мелодично звякнул серебряный колокольчик.

Внутри пахло лавандой, розовой водой и новой кожей. Вдоль стен тянулись полки, уставленные картонными коробками, на каждой надпись золотым тиснением: размер, цвет, сорт кожи. На столах, покрытых белым полотном, лежали перчатки, разложенные аккуратными парами. В углу стоял высокий шкаф с зеркальными дверцами, в которых отражался весь зал. На манекенах красовались боннеты: соломенные с широкими полями, шёлковые с узкими, атласные с вуалями, украшенные перьями, цветами и лентами.

За прилавком стояла женщина лет сорока, в строгом чёрном платье с белым кружевным воротничком и белоснежном чепце. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое, с морщинками у глаз и рта.

Увидев нас, она расплылась в профессиональной, отработанной улыбке, от которой морщинки у глаз стали глубже.

— Добро пожаловать, мадам. Чем могу служить?

— Мне нужны перчатки, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, так, как говорят дамы, привыкшие делать покупки в дорогих лавках. — Лайковые, хорошего качества. И боннеты. Два.

— Разумеется, мадам. Прошу сюда.

Она вышла из-за прилавка и провела нас к столу у окна, где лежали перчатки.

Я перебирала перчатки неспешно, ощупывая кожу кончиками пальцев. Лайка должна быть мягкой, эластичной, почти невесомой, и при этом прочной, чтобы швы не разошлись при первой же носке. Некоторые пары были слишком грубые, некоторые слишком тонкие, почти прозрачные, годные разве что для бала, но не для ежедневной носки.

Мэри стояла рядом, неподвижная, как статуя в музее. Руки вытянуты вдоль тела, спина прямая, взгляд устремлён куда-то поверх моего плеча, в окно. Она кажется даже не моргала.

— Вот эти, — я выбрала пару бледно-жёлтых перчаток, почти кремовых, с мелкими стежками по краю. — И вот эти. — Ещё одна пара, чуть темнее, песочного оттенка.

— Отличный выбор, мадам. — Мадам Лафонтен взяла перчатки, разгладила на ладони. — Это наша лучшая лайка, из Испании. Очень прочная и при этом нежная, как шёлк. А для вашей компаньонки?

Она посмотрела на Мэри, и я увидела, как та чуть вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Ей тоже, те же самые, — ответила я.

— Прекрасно, сейчас заверну.

Мадам Лафонтен унесла перчатки к прилавку и принялась заворачивать их в тонкую бумагу, перевязывая атласной лентой.

Я же переместилась к манекенам с боннетами, внимательно разглядывая каждый. Боннет — это не просто головной убор, это знак статуса. Соломенный — для прогулок. Шёлковый — для визитов. Атласный с вуалью — для выездов в свет. Дешёвый боннет выдаст нас сразу, дорогой привлечёт ненужное внимание.

В конце концов остановилась на двух: один из тёмно-синей соломки с широкими полями и простой атласной лентой, без излишеств. Второй попроще, из бежевой соломки, с узкими полями и лентой в тон.

— Примерите, мадам? — спросила мадам Лафонтен, подходя с завёрнутыми перчатками.

— Нет, благодарю, я уверена, что подой… — недоговорила я, дверь лавки распахнулась, колокольчик звякнул, впустив двух молодых леди. Обе в дорогих платьях из узорчатого муслина, поверх которых накинуты лёгкие пелиссы — один бледно-голубой, другой кремовый, оба с атласной отделкой. На плечах кружевные шали, боннеты украшены перьями страуса.

Леди прошли к столу с лентами, весело щебеча и смеясь, и я невольно прислушалась к их разговору, делая вид, что разглядываю боннет.

— … говорю тебе, Каролина, это чистая правда! — одна из них, рыжеволосая, с круглым личиком и ямочками на щеках, всплеснула руками в лайковых перчатках. — Лорд Стэнхоуп сам ходил к королю! В Сент-Джеймсский дворец!

— Быть не может! — подруга, повыше ростом, с длинным лицом и острым подбородком, выпучила глаза. — Его же туда и близко не пустили бы! Все знают, что он…

Она не договорила, но красноречиво покрутила пальцем у виска.

— Пустили! Представь себе! — рыжеволосая понизила голос, подаваясь вперёд, но я всё равно слышала каждое слово. — Он требовал аудиенции. Говорят, даже кричал в приёмной, что у него украли наследство и он добьётся справедливости. Королевские лакеи еле вывели его за ворота. Скандал на весь двор!

— О, боже мой! — подруга прижала ладонь ко рту. — Бедняга совсем спятил, а ведь Стэнхоупы — такой древний род! Какой позор для семьи.

— Мадам? — окликнула меня мадам Лафонтен. — Всё завернуть?

— Разумеется. — Ответила я и три фунта восемь шиллингов — сумма, на которую семья ремесленника могла бы жить месяц, — перекочевали из моего кошелька на полированное дерево прилавка.

Я расплатилась небрежно, как и подобает даме, привыкшей к расходам, хотя внутренний голос и поморщился от такой расточительности. Зато мадам Лафонтен просияла, смахнула монеты и вручила нам хрустящие свёртки, перевязанные лентами.

— Благодарю за покупку, мадам. Будем рады видеть вас снова.

Я кивнула на прощание, и мы направились к выходу. Колокольчик мелодично звякнул, когда дверь закрылась за нами. И едва мы оказались на улице, как Мэри так громко выдохнула, что я обернулась.

— Получилось, — прошептала она, и на лице её было такое облегчение, будто она только что пережила пытку. — Госпожа, получилось! Я думала, сердце выпрыгнет!

— Тише, — одними губами ответила я. — Ещё не всё, идём дальше.

Лавка тканей располагалась двумя кварталами дальше, на Дейвис-стрит, в доме с аккуратной вывеской «Ткани и галантерея. С 1765 года». Витрина здесь была скромнее: несколько болтов ткани, разложенных веером, чтобы показать цвет и фактуру. Муслин, шёлк, бархат, лён.

Внутри пахло крахмалом, красителями и чем-то затхлым, как пахнет в старых амбарах, где годами хранят зерно. Вдоль стен громоздились стеллажи с болтами ткани, некоторые достигали потолка. На полках лежали кружева, тесьма, пуговицы, катушки с нитками.

За прилавком стоял мужчина около сорока лет, с тщательно причёсанными волосами, зачёсанными на косой пробор, и с манерами, выдающими человека, привыкшего общаться с требовательными клиентами из высшего общества.

— Добрый день, мадам. — Он поклонился, и я заметила, что жилет его, хотя и поношенный, был безукоризненно чист, а воротничок рубашки накрахмален до хруста. — Чем могу быть полезен?

— Мне нужна ткань на два платья, — сказала я. — Что-нибудь качественное. Шёлк или хороший муслин.

— Разумеется, мадам. Сейчас покажу наши лучшие образцы.

Он принялся снимать с полок болты ткани, разворачивая их на прилавке с отработанным, почти театральным жестом. Муслин цвета слоновой кости, тонкий, почти прозрачный, с лёгким блеском. Шёлк тёмно-зелёный, гладкий, струящийся, переливающийся на свету. Бархат малиновый, плотный, тяжёлый. Ещё муслин, бледно-розовый, с едва заметным узором.

Я перебирала ткани, щупала, прикидывала, как будет смотреться на фигуре. Муслин хорош для лета, для лёгких платьев, что носят дома или на прогулках. Шёлк для выездов, для визитов. Бархат слишком тяжёлый, слишком дорогой, слишком вызывающий для моих целей.

— Вот это, — я указала на тёмно-зелёный шёлк. — И вот это. — Бледно-розовый муслин.

— Превосходный выбор, мадам. — Торговец просиял. — Этот шёлк привезён из Лиона, лучшего качества. А муслин из Индии, тончайшая работа. Сколько ярдов изволите?

— По шесть на каждое платье.

Он кивнул и принялся отмерять ткань, разворачивая болт на прилавке и отсчитывая ярды по меткам, вытканным в кромке. Ножницы в его руках щёлкали мерно, отрезая ткань ровно, без единого кривого среза.