Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Она качнула головой и ушла на кухню, а я принялась за завтрак. Овсянка была хороша: не слишком густая, не слишком жидкая, с щедрой ложкой мёда и щепоткой корицы, которую Мэри научилась добавлять по моему совету. Ела медленно, глядя в окно, за которым всё плыло и размывалось в сером месиве воды и тумана. Когда я закончила, Мэри вернулась за посудой.

— Садись, — сказала я, кивая на скамеечку. — Почитаем немного.

Она послушно опустилась, а я достала вчерашнюю газету и пролистала пару страниц, пока не нашла подходящее место.

— Вот это попробуй.

— П-а… р-л… а… — читала она, морщась от усилия. — Пар-ла…мент? Парламент!

— Верно. Дальше.

— Од… о… одо… одобрил. Парламент одобрил! — Она вскинула на меня восторженные глаза. — Госпожа, я длинное слово прочитала!

— Молодец. Читай дальше.

— Н-о… вый… новый… з-а… к-о… н. Закон. Парламент одобрил новый закон. — Она замолчала, потом спросила: — А что это значит, госпожа? Про какой закон?

— Про налоги, наверное, или про торговлю. В газетах всегда пишут, что парламент одобрил или отклонил.

— Ах, вот оно как, — кивнула Мэри и снова уткнулась в газету, старательно складывая буквы.

Мы позанимались около получаса. Мэри склонялась над газетой так низко, что нос почти касался бумаги, водила пальцем по строчкам и шевелила губами, старательно складывая буквы в слоги. Каждое слово давалось ей с усилием — лоб морщился, брови сдвигались к переносице, а когда особенно трудное слово поддавалось, лицо озарялось таким торжеством, будто она разгадала загадку сфинкса. Она не сдавалась, упрямо вгрызалась в каждую строчку, и это упрямство не могло не вызывать уважения.

Наконец я отложила газету в сторону.

— Достаточно на сегодня. Отдохни.

Мэри выпрямилась, потёрла уставшие глаза и улыбнулась довольная собой, разрумянившаяся от напряжения. Унесла поднос на кухню, а я перебралась за стол у окна, где было больше света. Достала бумагу, чернильницу, перо. Обмакнула кончик в чернила, стряхнула лишнее и склонилась над чистым листом, продолжая вчерашнюю работу.

Я записывала всё подряд: и способы улучшения качества муки через просеивание разной крупности, и рецепты дрожжевого теста, которые здесь делали наугад. Про красители — что-то помнила про анилин, но смутно, без точных формул. Про отбеливание тканей хлором, хотя и не была уверена в пропорциях.

Писала быстро, пока мысли не разбежались. Некоторые вещи казались очевидными, другие требовали усилий и вложений. К полудню я заполнила несколько листов и отложила перо. Чернила ещё блестели влажным блеском, и я подождала, пока они подсохнут, разминая затёкшие пальцы.

И только тогда заметила, что в гостиной стало тепло — Мэри успела растопить камин, пока я была поглощена записями. Огонь весело потрескивал, разгоняя сырость, которую принёс с собой ливень.

Спустя несколько минут я собрала исписанные листы и поднялась в спальню. Взгляд сам собой скользнул к половице у ножки кровати. Тайник с деньгами казался нетронутым. Успокоившись, я спрятала исписанные листы в комод: засунула их поглубже, под самую стопку сорочек, чтобы случайно не попались на глаза.

Гроссбух и бумаги лежали в соседнем ящике, вытащив их, я устроилась на кровати и в который раз пролистала несколько страниц, беглым взглядом осматривая записи:

«Приход». «Урожай хмеля, участок Лонг-Эйкр — 145 фунтов».

Чуть ниже, за 1799 год: «Вырубка дуба, участок Лонг-Эйкр — 60 фунтов. Продано мистеру Гроуву».

Я отложила книгу и взяла сложенный вдвое пергамент, что в спешке выхватила из сейфа вместе с мешочком гиней. Он выглядел древним, сургучная печать почти рассыпалась. Лист был плотный, желтый, исписанный выцветшими чернилами.

Текст был сложным, с кучей завитушек и я с трудом разобрала дату в углу: 1745 год, больше полувека назад.

Вчитываясь в старомодный почерк, я разобрала заголовок: «Marriage Settlement». Брачный контракт? Или опись приданого? В тексте мелькнуло знакомое название. «… земли, именуемые Лонг-Эйкр (Long Acre), граничащие с северным лесом…»

Дальше шло имя, которое мне ничего не говорило. «… являются неотчуждаемым приданым леди Элизабет, графини Уэверли, урождённой Харкорт…»

Я откинулась на подушку, глядя в потолок. Кто это? Я перебрала в памяти всех знакомых Катрин, всех соседей, все титулы, которые слышала на приемах, и никаких графов Уэверли в округе не было. Роксбери, Грэнвилы…

Может, дед Колина купил эту землю у графини позже? Но тогда почему в сейфе лежит опись приданого, а не купчая? Где документ о переходе прав? Или они просто перекупили долги?

Я снова посмотрела на пергамент. Непонятно, но ясно одно: бумага важная, раз лежала в сейфе. Я аккуратно сложила пергамент и сунула его обратно в ящик вместе с гроссбухом.

За окном тем временем шум дождя стих. Небо всё ещё было затянуто серыми тучами, но вода перестала литься сплошным потоком, осталась только мелкая морось, почти незаметная. На мостовой блестели огромные лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Несколько прохожих, воспользовавшись передышкой, торопливо шли вдоль домов, прижимая к груди свёртки и корзины.

— Госпожа! — донёсся снизу голос Мэри. — Дождь кончился!

— Одевайся! — крикнула я в ответ.

Мы оделись за четверть часа и вскоре вышли на улицу. Булыжники блестели от влаги, в каждой выбоине плескалась грязная вода, пахло мокрой землёй, дымом из труб и тем особенным запахом Лондона после дождя, когда вся грязь, что обычно лежит на мостовых, смывается в канавы и течёт к Темзе.

Наёмный экипаж мы поймали на углу Рассел-сквер. Возница, краснолицый мужчина с обвисшими усами и потёртым цилиндром, недовольно поморщился, глядя на грязь.

— Куда ехать-то?

— В Мейфэр, на Брук-стрит.

Он присвистнул.

— Это далековато, мэм. Полтора шиллинга.

Сунув в мозолистую ладонь монеты, я забралась в кэб, следом вспорхнула Мэри, дверца хлопнула, возница щёлкнул кнутом, и лошадь, фыркнув недовольно, тронулась с места.

Сначала мы ехали по знакомым улицам. Мимо лавок, где по утрам толпился народ, а теперь стояли пусто, только хозяева выглядывали из дверей, поглядывая на небо. Мимо пивных, из которых тянуло кислым элем и табачным дымом. Мимо колодца на углу, где обычно выстраивалась очередь с вёдрами, а сейчас торчала только одна женщина.

Постепенно улицы стали шире, дома выше. Вместо покосившихся лачуг с облупившейся штукатуркой появились аккуратные особняки из красного кирпича, с белыми наличниками и чёрными коваными решётками. Грязь на мостовой уступила место чистым, вымытым ливнем булыжникам.

Мейфэр. Самый аристократический район Лондона, где жили те, у кого были и деньги, и титулы, и связи.

Кэб остановился на углу Брук-стрит и Дейвис-стрит. Я выбралась первой, помогла выйти Мэри, и мы остановились на тротуаре, оглядываясь.

Здесь было тихо. Не та суета, что царила в нашем районе, где разносчики орали на каждом углу, где телеги грохотали по булыжникам с рассвета до заката, где дети шнырялись между прохожими, выпрашивая пенни. Нет, здесь царила степенная, почти сонная атмосфера достатка и благополучия. Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дома стояли особняками, каждый за своей оградой, с ухоженными палисадниками, где даже после дождя не было грязи, только мокрая трава и капли на листьях.

Прохожих было мало. Джентльмен в чёрном сюртуке и цилиндре, с тростью в руке, неспешно шёл по тротуару, обходя лужи. Две дамы в дорогих платьях и шалях, с кружевными зонтиками, беседовали о чём-то, остановившись у витрины модной лавки. Карета, запряжённая парой гнедых, проехала мимо, её колёса почти бесшумно шуршали по мокрым камням.

— Держись ближе, — шепнула я Мэри. — И помни: молчишь, даже если к тебе обратятся, только кивни и улыбнись.

Она сглотнула, побледнев. Пальцы, сжимающие край шали, чуть дрожали, но спину держала прямо, подбородок вскинут. Молодец.

Мы двинулись по тротуару. Я, слегка опираясь на руку Мэри, старалась идти неспешно, с достоинством, как ходят дамы, которым некуда торопиться и не о чем беспокоиться.