Не царское это дело - Брэйн Даниэль

– Исключено. Посмотрите, что еще есть, – и я кивнула на сундук, который по моей просьбе принесли в комнату.

Глафира Порфирьевна, увидев, как изменилось мое лицо, виновато запричитала, что мои вещи удалось спасти не все, сундук – единственное, что не сгорело, но мне еще невероятно повезло, поскольку… на этих словах княгиня Самойлова, Анна Николаевна, вот я и узнала имя моей надзирательницы! – предупреждающе закашляла, Глафира осеклась, а княгиня вышла. Мне показалось – чтобы не быть причастной к тому, что Глафира проболтается.

Но Глафира оказалась кремень и делала вид, змея, что не слышит ни моих прямых вопросов, ни хитрых намеков. Или же я разучилась хитрить.

Обозленная, я высказала Глафире все, что у меня накипело. Отправлять людей в огонь для того, чтобы вытащить какой-то сраный сундук с барахлом, мне казалось преступным. Глафира, бедная, так и села с моим исподним в руках, и черт ее знает, что она навоображала себе, услышав от дочери самодержца слово «сраный».

– Есть такое платье, как на вас, Глафира Порфирьевна? – поинтересовалась я, и Глафира, умудрявшаяся копаться в покореженном, даже обгоревшем сундуке с совершенно прямой спиной, вздрогнула, не торопясь, выпрямилась, повернулась, помотала головой, и от меня не укрылся стыдливый румянец на ее щеках.

Что я такого спросила, черт возьми?

– Высшие силы с вами, ваше императорское высочество, – растерялась Глафира Порфирьевна. – Сии фасоны носили, когда вы еще девочкой были. Откуда такое.

– У вас есть еще? – я изо всех сил постаралась не закатывать глаза, напомнив себе, что Глафира не виновата ни в церемонностях, ни в том, что я, как выяснилось, одевалась по моде. – Если еще такое же платье, как на вас? Если есть, то несите. Оно мне будет как раз.

Как бы ее императорское высочество ни чудила, возражать ей себе дороже, и Глафира ушла, а я подумала, отвязала турнюр, бросила его на кровать и рассмотрела корсет. Значит, дура-Аликс даже не носила платья устаревшего фасона, а утягивала живот. Чем она думала, у нее вообще были мозги, или голова ей была дана, чтобы есть, целоваться и носить, когда нужно, на ней корону?

Я швырнула корсет к турнюру, обняла руками живот. Будь я одна, поступила бы, как один мой современник, самый что ни на есть настоящий принц. Но то, что мог позволить себе образованный парень двадцать первого века, вряд ли могла позволить себе я. Уровень жизни упадет несравнимо, а детям я не просто хочу дать самое лучшее, я в зубы настучу любому, кто попробует откусить кусок моего пирога. Сестры малы и вряд ли станут сражаться со мной за благосостояние, а мачеха витиевато намекала, что мне надо присмиреть и уступить ей место. Как бы не так, не то чтобы мне важен трон, сама сиди на этом чертовом троне, если сумеешь, но жилье, деньги, возможности – это все принадлежит моим детям.

Мальчики или девочки, или сын и дочь? Главное, чтобы они родились здоровенькими и в срок. Здесь никто не поможет, если вдруг что-то пойдет не так.

Я хлопнула себя по лбу. Со всеми тревогами я забыла про письмо князя Минича, будь он неладен, а момент прочитать его был подходящий.

Князь был дурак, хотя я понятия не имела, кем он вообще является. Записку мог прочитать любой, и Лиза наверняка это сделала, а узнать, заглядывал ли кто в письмо, возможности не было никакой. Как нацарапал, так и сложил, запечатал бы хоть сургучом для верности, но нет. Знакомцы у Аликс были такие же бестолочи, как и она сама.

«1615 dil ma perle».

Что же, зато для всех любопытных это такой же ребус, как и для меня. Я сунула записку в кошелек, мысленно пожелав князю вместе с ней куда-нибудь исчезнуть.

Вернулась Глафира, принесла мне нормальное, с моей точки зрения, платье. Да, оно было не новым, воняло горькой травой, зато прекрасно собиралось под грудью и не давило на живот. К нему прилагались подъюбники, еще похуже, чем тот, что напялили на меня, и я клацнула зубами так, что бедняжка Глафира была готова провалиться сквозь землю.

Я набросила на плечи плащ, отороченный мехом, подумала, взяла кошелек, сунула его за пазуху и вышла. Осмотрюсь, что станет моей тюрьмой, решу, стоит ли мне оставаться.

Воздух был морозный и терпкий, небо низкое, деревья посбрасывали листву, клумбы в саду осиротели. Не сказать, что княгиня абсолютно не смотрела за садом, но, скорее всего, наскоро нашуршали, когда приехала императорская семья. Дорожки почищены, но выложены небрежно и давно, часть камней повылетала с тропинок, и от греха подальше их убрали. Вазоны никто не белил уже несколько лет, грустные статуи посерели, в фонтане плавала дохлая мышь. Столь же заброшенным казался и особняк – одноэтажный, каменный, основательный, но облупившийся. Не то чтобы человек с неплохим состоянием непременно должен дрыхнуть на дизайнерской мебели и есть с тарелок не из масс-маркета, вовсе нет, не все помешаны на интерьере, удобно жить, и ладно. Но у богатого человека не будет протекать крыша и совершенно точно не будет разбито окно, потому что комфорт и безопасность это не про субъективный уют и красоту.

Хозяйственные постройки стояли в отдалении и выглядели еще более убого, чем господский дом. Пока я проходила по комнатам, состояние имения в глаза не бросалось – наоборот, все выглядело броско, а снаружи запустение и заброшенность скрыть не вышло. Дверь курятника была нараспашку, по двору бродили мокрые куры, и в супе эти тощенькие экземпляры смотрелись бы очень невесело. Крестьянка гремела ведром, но меня не видела, я улучила момент и заглянула в коровник. Меня приветствовали тоскливым «му-у».

– …то, Матрешка, коли барин на карты царские деньги не спустит, то и поправим, глядишь, дела, – услышала я и судорожно заметалась. Никто не погонит меня со двора, смелости ни у кого не хватит, но чужой разговор – информация, которой мне так не хватало, и пусть как можно дольше и откровеннее говорят.

Едва не поскользнувшись на коровьем дерьме и подумав, что, в общем-то, в большее дерьмо я вряд ли вляпаюсь, я заскочила за открытую дверь. Даже если застанут и посчитают оскорблением, проглотят. Мое положение незавидно, зато я могу им козырять.

– Долго великая княжна-то пробудет? – раздался второй голос, совсем девчоночий. – А что, она сильно болеет?

– Сильно, не сильно, – проворчала первая женщина. – Ты, Матрешка, языком-то не мели.

Она загромыхала ведрами, я застыла – не в коровник направляются? Нет, остались пока на дворе, надолго ли.

– Одним глазком бы взглянуть! – мечтательно протянула Матрешка. – Мыслимое дело, сама великая княжна!

– Да такая же баба, как мы с тобой, – незло рассмеялась женщина. – На-ка вот, подсоби, да не пролей смотри! Что тебе княжна, вон на барыню нашу глянь. Ты вот за Егорку все замуж хочешь, а что барин, что Егорка – одна беда. Лучше уж как Полкан мой покойный, да где тебе Полкана такого взять. Цы-ы-ыпа-цыпа-цыпа!..

Оголодавшие куры со всех ног понеслись к зерну, хлопая крыльями и громко матерясь. Их хриплое квохтанье напоминало попытку завести давно погибший движок моторной лодки.

– Скажешь, тетя Лукерья, – всхлипнула Матрешка. – Дядя Полкан, он же кривой, хромой был!

– А зато не бил! – рявкнула на нее Лукерья. – Барыню давеча видала? То-то. Как я девкой рыдала – не передать. Кривой, хромой, а зато как стерпелось – добрый да ласковый, работящий, ни минутки без дела не сидел! Да у меня лучшая изба была, а хозяйство какое! А детки? Из одиннадцати ни один не помер, все в люди вышли. А Егорку твоего лупить самого, пока дух не вышибешь, да куда тебе, ему бы Марью в жены, чтобы оглоблей, чуть что, поперек спины.

Интересные нравы, но выводы Лукерьи мне нравятся. Вот кто определенно понял жизнь. Но выходить я все-таки не рискнула. Корова опять замычала, и мне пришлось вжаться в стену – Лукерья зашла, начала возиться возле стойла, я стояла, стараясь не дышать.

– А барыню барин пошто бьет? – прозвучал голос Матрешки прямо за дверью.

– Да не твоего ума это дело, трещотка, – осекла ее Лукерья, а Матрешка вошла в коровник, встала ко мне спиной, и я видела только ее грубое серое платьице и толстенную золотистую косу. Не такая уж она и девочка, как показалось, лет пятнадцать-шестнадцать ей есть. – Пошто бьет… Может, при княжне-то и присмиреет. Царские мужики весь барский дом перерыли, все избы, а кольца так и не нашли. Пропало кольцо, а нам и слава небесам, что взятки гладки.