Тринадцатый - А.Л.О.Н.

Он идет. Горы впереди такие близкие. Осталось немного пройди, чтобы… Что? И вдруг замирает. Снег под ногами не тот. Сначала холод под ложечкой, потом дрожь в пальцах. Он разворачивается. Станция, еще пару минут маячащая за его спиной, пропала из вида.

– Твою мать, – шепчет он.

Он всматривается в серое пространство. И находит точку. Маленькую точку на горизонте. Слишком маленькую, но свою. Значит, не заблудился. Просто забылся. Ушел дальше, чем позволял себе когда-либо. Сука. Он улыбается. Не от радости. Скорее, в знак признания. Да, ты меня поймала, ебучая планета. Но не сегодня.

– Пятнадцать минут, – говорит он вслух и визор снова запотевает. Пора бы уже починить систему вентиляции этого скафандра. – Ты вышел за пятнадцать минут.

Ну и что? Накажешь себя?

– Я должен срочно вернуться.

А то что? Вдруг Четырнадцатый позовет, пока тебя нет?..

– Не позовет. Мы всегда общаемся в одно время.

А если сегодня, он решит связаться пораньше, а тебя нет? И он… замолчит.

– Когда-нибудь и ты замолчишь, – шепчет Тайвер.

Или ты.

Тайвер сглатывает. Во рту сухо, язык прилипает к небу. Он делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Он хочет назад. К антенне. К Четырнадцатому. К голосу, который хотя бы не врет, что все хорошо.

Скафандр скрипит на сгибах, словно старый водолазный костюм. Шлем-аквариум: круглый, неудобный, но с широким обзором, который он любит. Сквозь позолоту защитного забрала он видит небо. Оно все еще там. Безмолвное. Чужое.

Паника? Нет. Пока нет.

А может… он просто боится признать, что его уже давно никто не ждет.

Он думает о матери. О ее голосе на старых записях. О ее глазах. Она последняя, кто смотрел на него не через стекло, кто говорил с ним, касаясь плеча.

Он вспоминает. Ее голос. Не как слова, а как ощущение в груди. Как запах обжаренного кориандра, когда возвращаешься домой из школы. Он не слушал ее записи давно. Боится. Боится, что услышит его.

Он ускоряет шаг. Глядит под ноги. Идет по своим же следам, будто по нити, ведущей из лабиринта.

Он не заблудился. Нет. Просто слишком долго был один. А одиночество – это не пустота. Это зеркало, которое не меняет отражение.

Он уверен только в одном – сам он себя точно не ждет.

Шлем давит на плечи. Тайвер смотрит на станцию, которая медленно приближается, и вспоминает, что в ангаре пылится вездеход. Ни разу не использованный. И спасательная шаттл-капсула, способная долететь до ближайшего форпоста Республики. Он мог бы сесть и убраться отсюда хоть сейчас. Сначала на орбиту, а после и вовсе исчезнуть в бескрайнем космосе. Никто не остановит. Но он не сделает этого. Потому что должен. Потому что ждет. Потому что боится, что больше ничего нет.

– Я никуда не улечу, – успокаивает он себя. – Потому что должен служить. И ждать.

Чего ждать?

– Смены. Маму. Четырнадцатого…

Идиот. Смены не будет. Ты сам это знаешь.

– Заткнись.

Станция впереди. Он видит ее. Не как здание, а как точку сборки себя. Место, где еще можно быть человеком. Где еще можно верить, что он не забытый людьми глюк системы. Антенна торчит из снега, как зуб снежного великана. Тайвер останавливается в двадцати метрах от шлюза, смотрит на нее и вдруг понимает, что хочет только одного. Услышать голос. Не важно чей. Матери. Четырнадцатого. Свой собственный, лишь бы не этот внутренний, который никогда не замолкает.

Он смотрит на горизонт. Солнце – этот немощный шар в небе, уже низко. Или всегда было низко. Время здесь не течет, а капает. Мелкими, вязкими каплями. Час за часом. Сол за солом. Месяц за месяцем. И вот уже пятнадцать.

Ритм возвращается. Левой. Правой. Хруст. Слишком быстрый. Слишком острый. Пальцы дрожат, хоть и в перчатке. Он устал. Он напуган. Или… взволнован?

Он трогает перчаткой забрало шлема, там, где за слоем пластика отражается его лицо. Проводит пальцем по стеклу, оставляя полосу на тонкой пленке инея. Ветер бьет в спину, подталкивая к шлюзу.

– Я еще жив. Пока жив.

Шепчет он. Или думает. Или надеется. Нет-нет! Все верно. Тайвер жив.

Я хочу жить.

И этого достаточно, чтобы идти.

– Скоро поговорим, Четырнадцатый. Я вернулся.

И шагает в шлюз.

***

Тайвер сидит в кресле оператора. Холодный синий свет от панели приборов падает на его руки, оставляя лицо в тени. Язык прилипает к небу. Он щелкает переключателем.

– Бля… Сколько уже прошло? Неделя?

В динамике шипение.

– Четырнадцатый, ты на связи?

«Я здесь, дружище».

– Скажи-ка, не странно ли? Ну, что он до сих пор не починил антенну? Ремонт… Разве не для этого нас сюда посылают? – Тайвер давит указательным пальцем о край консоли, пока тот не начинает ныть от боли. В мозгу что-то свербит. Как будто где-то глубоко в корпусе станции скребут ногтем по металлу. Он не может замолчать. Думает, лучше говорить, чем слушать этот тихий скрежет в собственной голове.

Вялый голос Четырнадцатого выныривает из помех.

«Ага. В том числе и для этого».

Пауза. Только фоновое гудение системы вентилирования.

«Хотя, у нас-то разве был выбор?» – добавляет Четырнадцатый после короткого смешка.

Тайвер сжимает челюсти. Он слышит эту знакомую усталость в голосе Четырнадцатого. Этот тон. Надлом. Тот самый, из-за которого все, во что он пытается верить, может мгновенно развалиться в пыль.

– Сука! Ведь в инструкции черным по белому написано… – он говорит, отчетливо выговаривая каждое слово, – ебучий «Двенадцатый Маяк» – не просто ретранслятор. Это резервная сервисная станция. В случае аварии на периферийных постах вроде наших, он приходит на помощь. Он, сука, должен нас ремонтировать… А он бля, сам сломался… Если все пойдет к черту… он должен…

Тайвер, конечно, говорит это не потому, что верит в чертовы инструкции. Он отчаянно хочет, чтобы хоть что-то здесь работало, как надо. Хоть один блядский алгоритм.

«Ты чего, переживаешь», – голос Четырнадцатого звучит теперь тише, приглушеннее. – «Все из-за задержки смены, да? Ну признай. Это нормально».

Кажется, Тайвер слишком сильно открылся этому человеку. Он ненавидит, когда кто-то лезет под кожу. Даже этот знакомый голос в динамиках. Даже после четырех месяцев общения.

Он задерживает дыхание. Где-то глубоко в груди что-то дергается, как пес на цепи.

– Да пошел ты, – выдыхает наконец он. Голос предательски срывается. – Я же сто раз говорил… Мне некуда возвращаться. Твою ж мать, ты это знаешь.

Он берет в руки планшет. Холодный корпус обжигает ладони. На экране он видит старое фото. Мать. И они двое. Близнецы. Синие шорты, одинаковые футболки. Лето. Их тогда постоянно путали. Их всегда путали.

Сейчас это выглядит как дешевая постановка. Что-то из другой жизни, к которой нет возврата. На фото мальчишки улыбаются. У одного улыбка искренняя, почти кричащая: Я СУКА СЧАСТЛИВ! У другого – напряженная, будто ему больно смотреть на солнце. Но кто из них – кто?

«А как же твой дом? "ТИХАЯ", так ведь называется твоя родная станция?» – не унимается Четырнадцатый. – «Твоя мечта? Ты же рассказывал, что после смены вернешься к матери. Заберешь ее на собственную звезду… или планету… Ты же не соврал, что у вашей семьи есть своя собственная звезда с тремя планетами? Звучит, кстати, не очень правдоподобно… так, будто… будто не на "ТИХОЙ" должны жить владельцы целой звездной системы…»

Тайвер отводит взгляд от экрана планшета. В горле собирается ком. Чувство вины – тупая, ноющая тяжесть в желудке. Черт, зачем он вообще что-то рассказывал этому малознакомому человеку на другом конце вселенной?

– Эй, а ты чувак, кажется, утверждал, что твоя семья чуть ли не самая богатая и влиятельная во всей Федерации…

«Говорил, да…»

– Так и какая корпорация принадлежит вам? Может, скажешь, что вы входите в семерку?