Тринадцатый - А.Л.О.Н.

Вдох. Задержка. Выдох. Густой пар от дыхания тут же застилает стекло шлема, скрывая звезды. Система обогрева работает не в полную силу, дабы сэкономить энергию скафандра.

Он стоит на краю того, что еще вчера было тропой. Его тропой. Протоптанный за месяцы маршрут на запад, к ангару – кратчайший путь в технический отсек и дальше, к энергостанции. Его ежедневная рутинная прогулка. Только от тропы не осталось и следа. Свежий снег намело сугробами в недавнюю метель, в некоторых местах даже глубоко по колено, а то и выше. Но ему было лень чистить его. Теперь же идти будет адски тяжело.

Любоваться звездами времени нет. Он и не любуется. Делает еще один глубокий вдох и решительно шагает вперед. Правая нога проваливается в рыхлую массу по самое бедро. Холод немедленно ощущается даже через слои ткани комбинезона. Терпимо. Он замирает на секунду, затем, ухватившись рукой за колено, с хрустом и чавкающим звуком вытаскивает ногу. Уже потянул мышцу в паху.

– Ну что же, надо поспешить, – говорит он себе, натянутый голос в шлеме оглушает.

– Да, да, поспешить уже давно пора, братец, – отзывается тот же голос, только четче и язвительней, будто доносится откуда-то из-за правого плеча. – Ты же не хочешь окончательно заморозить тут наши яйца? Сделай одолжение.

Тайвер замирает. Потом беззвучно шевелит губами.

– Да заткнись ты уже. Пора прекращать эти разговоры, – бормочет он устало и переносит вес на левую ногу.

Шаг. Можно ли назвать это шагом. Еще шаг. Он вырабатывает ритм, какой-то извращенный танец на выживание: мощный толчок корпусом, рывок вперед, нога втыкается в снег, мгновение провала, борьба за равновесие, выдергивание. Снег теперь не хрустит, а наверняка хлюпает и главное сопротивляется, как густая, холодная глина. Через двадцать шагов дыхание становится хриплым, прерывистым. В шлеме пахнет собственным потом и страхом.

Сорок метров. От купола до ангара. Между опорами старых солнечных панелей, похожими на сломанные ребра гиганта.

Шлем показывает отчет времени с момента выхода:

05:09:17:056

Прошло уже пять минут с момента выхода. Он поднимает голову, с трудом фокусируясь на темном прямоугольнике ворот вдалеке. Пройдена едва ли треть. Значит, на весь путь у него всего пятнадцать, может, двадцать минут. В запасе останется полчаса. Полчаса, это уже что-то.

Он пытается ускориться, переходя на короткие, частые шажки. Бедра и икры горят огнем, будто их налили раскаленным свинцом. Каждый шаг, это теперь не просто рывок, а надрыв.

– Почему, вот скажи мне, ну почему я был таким кретином и не расчистил периметр после прошлой метели? – выдыхает он, обращаясь к пустоте, и пар снова заволакивает стекло.

– Потому что было плевать, – тут же, без задержки, парирует голос за плечом. – Скучно, братец. Однообразно. Плевать, вот и все. А теперь получай.

Тайвер не спорит. Энергии хватает только на то, чтобы тащить себя вперед, вытягивая ноги из снежной трясины. Единственная мысль, хотя бы не провалиться глубже, под самую грудь, становится навязчивой.

Кажется, прошла вечность. Вот, наконец, широкие ворота ангара. Гигантские черные створки врезаются в снежный склон, похожие на вход в склеп. Он, почти падая, добирается до контрольной панели. Экран темный, мертвый. Как и предполагалось, компьютер, экономя последние проценты энергии, и здесь перевел все на ручное управление.

– Разумная хуйня, – хрипит Тайвер, отплевывая собственный назойливый волос, пойманный наконец языком.

Он плетется вдоль стены к боковой технологической панели. Пальцы в толстенных перчатках с трудом нащупывают замок, щелкают тумблером. Из ниши он выдергивает длинную, обледеневшую рукоять механического привода. Весит она будто тонну. Закидывает ее в паз над головой, встает в устойчивую позу и начинает крутить.

Рычаг поддается со скрежетом, гулом и лязгом храпового механизма. Каждый полный оборот – это отдельное усилие всего тела. Он начинает считать, чтобы не сойти с ума. Десять. Пятнадцать. В плечах, спине и предплечьях возникает знакомое, тугое, почти болезненное напряжение. Суставы хрустят. Двадцать пять. Между створками зияет щель. Сначала в палец, потом в ладонь, наконец по пояс. Пот стекает по спине.

– Достаточно, – говорит он себе и бросает рукоять.

Он разворачивается боком, втягивает живот и протискивается в щель. Баллон жизнеобеспечения цепляется о кромку двери с визгом, заставляя его вздрогнуть.

Внутри.

Внутри ангара абсолютная темнота и тишина, настолько густые, что кажется, можно их пощупать. Даже звездного света нет. Только тусклое, зеленое свечение индикаторов скафандра. Он щелкает переключателем на шлеме. Яркий луч фонаря разбивает темноту, выхватывая из небытия пустое, громадное пространство, запыленные балки, призрачные тени от забытого оборудования.

Он почти бежит к дальней стене, к маленькой обособленной двери в бронированной стене. Шлюзовая камера. Ручка – прямой, толстый рычаг, вмурованный в металл. Он хватается за него обеими руками, упирается ногой в косяк, чтобы создать противовес, и дергает на себя изо всех сил. Раздается резкий скрип, затем глухой металлический удар. Механизм сдвинулся с мертвой точки.

Он втискивается внутрь тесной камеры, нащупывает в полной темноте внутреннюю створку и захлопывает ее за собой. Щелчок механического замка звучит в тишине оглушительно громко, как выстрел.

Теперь очередь рукояти выравнивания давления. Он находит ее, обхватывает. Вращает. Медленно, равномерно. Слышится прерывистое шипение и скрежет шестерен. Воздух заполняет крошечное помещение неохотно, с тягучим, ленивым звуком, будто станция тяжело вздыхает. Он смотрит на манометр на стене, освещенный лучом своего фонаря. Стрелка ползет мучительно медленно. Проходит две полные минуты, прежде чем индикатор на его шлеме зеленеет: давление есть.

Вторая дверь открывается легче, с негромким стоном. Проталкиваясь в следующий отсек, он отстегивает шлем и чувствует, как давление в ушах меняется.

Наконец он в техотсеке. Воздух здесь тяжелый, пахнет озоном, пылью, холодным металлом и чем-то еще, сладковатым, как старая изоляция. Где-то глубоко под решетчатым полом, в самом чреве станции, монотонно, как сердце, гудит что-то массивное. Он один, но ощущение такое, будто его рассматривают. Со всех сторон.

– Скафандр, – говорит он, и его собственный голос слегка дрожит от напряжения. – Выведи на основной дисплей схему подключения запасного генератора. Сейчас.

На внутренней стороне стекла шлема вспыхивает голограмма: сложный лабиринт цветных линий, блоков, маркировок. Все это он выучил наизусть еще год назад. Но сейчас все эти схемы кажутся чужими, запутанными, а слова, словно и не похожи на родной Синтак. Он моргает, заставляя мозг сфокусироваться.

– Угу. Ясно, – бормочет он больше для успокоения и двигается вглубь отсека. Ноги, помня маршрут лучше сознания, сами несут его мимо рядов щитков и панелей.

Всего-то и делов. Перекинуть кабель А в слот Б. Отключить основную шину. Включить резервную. Действовать строго по порядку. Все просто.

Он входит в энергоблок. Температура здесь еще ниже. Воздух обжигающе холодный. Он включает дополнительный фонарь на плече. Теперь два ярких луча мечутся по комнате, выхватывая из мрака ряды серых, покрытых инеем шкафов, толстые жгуты проводов в потрескавшейся обмотке, потертые таблички с обозначениями.

Так. Вот главный распределительный щит. Серый, массивный, похожий на надгробие. Он пальцами, одеревеневшими от холода, открывает откидную дверцу. Металл щитка настолько холодный, что боль от прикосновения проникает даже сквозь перчатку. Внутри видит массивный красный рычаг:

ОБЩЕЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ

Он заблокирован предохранительной чекой из желтого пластика.

Глубокий, дрожащий вдох, наполненный запахом страха и пыли. Пальцы находят чеку, сжимают. Он выдергивает ее одним резким движением. Пластиковая чека падает на металлический пол с тихим, но отчетливым звоном, который кажется невероятно громким в этой тишине.