Под пеплом вечности. Том 1 - Пономарев Александр Леонидович

– Товарищ майор, с вашего разрешения… – вдруг сказал Павел, и в его голосе прозвучал тот самый озорной, испытывающий вызов, который Комаров уже слышал вчера в докладе о бое.

– Постарайтесь, чтобы меня не размазало по стеклу, – сухо парировал Комаров, но в углу его рта дрогнула почти незаметная улыбка.

– Обещаю постараться.

И тогда Ельчин показал все, на что был способен. Он не просто летел, он танцевал в небе, заставляя многотонную машину петь и парить. «Бочка», резкая, как удар хлыста, «кобра», когда нос самолета задирался почти вертикально, «иммельман» – сложнейшая фигура, после которой они оказывались на новой высоте. Машина послушно выполняла самые сложные пилотажные группы, становясь продолжением его воли. Перегрузки вдавливали в кресла, выжимая воздух из легких, но Комаров, к удивлению Павла, переносил их стоически, лишь сильнее сжимая пальцы на поручнях, и его дыхание оставалось ровным.

– Вы держитесь молодцом, товарищ майор. Не каждый штабник выдержал бы такое, – честно признался Павел, возвращая самолет в горизонтальный полет над уже показавшейся землей.

– Я не «штабник», лейтенант. Я солдат.

Комаров на секунду замолк, его взгляд ушел вдаль, где солнце разливалось золотом по кромке облаков.

– Просто моя война редко выглядит так… красиво. – В его голосе впервые прозвучала некая усталая теплота.

Этот короткий диалог установил между ними незримую связь. Уважение, рожденное не в кабинетах, а в совместно перенесенном переживании.

Приземлившись в аэропорту под Мирным, их встретил воздух, резко отличавшийся от морского – пахший хвоей, влажной землей и далекой дымкой угля. Двое мужчин в штатском, чьи короткие стрижки и прямые спины кричали о военной принадлежности громче любой униформы, молча проводили их к темному внедорожнику.

Машина плавно и почти бесшумно двигалась по ухабистой дороге, уводящей вглубь тайги. Бескрайние леса, темные и молчаливые, подступали к самой обочине, словно стена из вековых елей и сосен. Их мшистые лапы, тяжелые от недавнего дождя, порой скребли по крыше, будто пытаясь заглянуть внутрь. Комаров смотрел в окно, и ему чудилось, что эти леса не просто хранят тишину, а внимательно следят за непрошеными гостями.

Вскоре за поворотом показались футуристические силуэты модернизированного Плесецкого космодрома – устремленные в небо белые иглы стартовых комплексов, символ гордого покорения космоса.

Но их величие быстро осталось позади. Внедорожник резко свернул на едва заметную грунтовку, которая виляла между холмами, поросшими карликовыми березами, и через несколько минут уперлась в склон, поросший мхом. Почти незаметная бетонная стена с массивными воротами, искусно прикрытая камуфляжной сетью, была единственным признаком человеческого присутствия. Ворота бесшумно разъехались, поглотив машину во влажную, прохладную темноту тоннеля.

Подземная база «Заря» оказалась не просто бункером, а целым многоуровневым городом, вырубленным в толще гранита. Коридоры, освещенные холодным сиянием люминесцентных ламп, были безлики и пустынны. Воздух отдавал стерильной чистотой, а низкий, нервирующий гул вентиляции и генераторов создавал ощущение, что база – это живой организм, спящий гигант, в чреве которого им предстоит провести неизвестное время.

Когда их привели в просторный кабинет, больше похожий на конференц-зал, их встретил мужчина с седыми, слегка всклокоченными волосами и острым, пронзительным взглядом. Его движения были резкими, порывистыми, а рукопожатие – сухим и холодным.

– Лейтенант Ельчин. Майор Комаров. Доктор Воробьев. – Время – наш главный и безжалостный враг. Поэтому без лишних церемоний. Лейтенант, вы здесь, чтобы принять участие в научном эксперименте. Ваша задача – пилотирование экспериментального летательного аппарата Су-94. Майор, согласно распоряжению, вы будете наблюдать за ходом испытаний из контрольного центра.

– Я не слышал о такой модели, – осторожно заметил Павел.

– Их всего три. Вы везучий. – Воробьев подвел его к схеме. – Аппарат способен на кратковременный разгон до тринадцати махов. На этой скорости вам предстоит активировать устройство, установленное на борту.

– Что это за устройство? – поинтересовался майор.

Доктор отвел взгляд.

– Увидите. Пока знайте лишь, что по мимо всего прочего оно фиксирует определенные… флуктуации. Аномалии. Задача пилота – достичь скорости, активировать систему, сохранять контроль и наблюдать. Все данные запишутся автоматически.

Комаров поморщился, мероприятие казалось ему крайне сомнительным.

– А что я должен увидеть? – с опаской, спросил Павел.

– Возможно, ничего. Возможно, искажения пространства. Световые эффекты. – Воробьев посмотрел на Павла прямо. – Автопилот нам не подходит. Нужны субъективные показания. Что бы вы ни ощутили, главное – не поддаваться панике. Понятно?

Павел кивнул, чувствуя, как ледяной червь страха пробегает по его спине.

***

Следующие два дня пролетели в напряженной подготовке, похожей на странный, растянутый ритуал. Многочасовые медосмотры, где врачи изучали каждую клетку Павла, бесконечные часы на тренажере, где он до автоматизма оттачивал движения, и подписание бесчисленных документов с грифом «Совершенно секретно» – все это создавало гнетущую атмосферу неотвратимости.

И вот, он стоит перед Су-94 в подземном ангаре. Самолет был непохож ни на что, что Павел видел раньше. Его формы были плавными, обтекаемыми, лишенными острых углов, а фюзеляж переливался тусклым металлическим блеском в свете прожекторов. Это была не машина, а скорее произведение искусства, воплощение неведомой технологии. И только кабина, уютная и привычная, как вторая кожа, выдавала в нём дальнего, но узнаваемого потомка Су-87. Втиснувшись в кресло пилота, Павел ощутил странный симбиоз – будто самолет был живым, мыслящим существом, готовым повиноваться его воле.

В контрольном центре, куда проводили Комарова, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком приборов. Комната была погружена в полумрак, освещаясь только холодным свечением множества мониторов. Комаров занял место рядом с Воробьевым, чувствуя, как тяжелый, насыщенный техногенным гулом воздух давит на барабанные перепонки.

– Скорость – тринадцать махов. Не меньше. Активация – в строго заданной точке, – голос Воробьева, прозвучавший в наушниках Павла, был хриплым и напряженным. – Удачи, лейтенант. И… держитесь.

Разбег по скрытой среди леса полосе, отрыв – и вот он снова в небе, но на этот раз в машине, которая ощущалась как продолжение его собственной нервной системы. Набор высоты, разгон. Стрелка указателя скорости ползла вправо с пугающей, невиданной скоростью. Воздух за бортом превращался в раскаленную плазму, окутывая самолет светящимся ореолом. Перегрузка стала невыносимой, вдавливая в кресло, выжимая воздух из легких, заливая глаза потом. Сознание сужалось до тоннеля, в конце которого мерцала заветная цифра. Тринадцать махов.

Он с трудом, почти вслепую, нашел красный тумблер. Рука дрожала от напряжения. «Активировать только по команде». Команды не было. Было только задание. Словно отдаваясь течению могучей реки, он с силой щелкнул крышку и нажал кнопку.

И мир взорвался.

Это была не вспышка света. Это был разлом в самой ткани реальности. Кабина, приборы, его собственное тело – все поплыло, исказилось, распалось на миллионы вибрирующих, разноцветных пикселей. Его слух заполнил оглушительный, вселенский гул, в котором сплелись голоса, крики, музыка, шум океана и плач ребенка – чудовищная какофония всего сущего. Перед глазами проносились бешеные, сменяющие друг друга образы: лица незнакомых людей в странных одеждах, руины городов, звездные системы, рождающиеся и умирающие в мгновение ока. Его сознание, его «я» разрывалось на части, растворяясь в этом хаосе.

А потом… наступила тишина. Давящая, абсолютная, звонкая. Такая, какой не бывает в мире людей.

Его самолет летел теперь над другим миром. Сначала он подумал, что это галлюцинация от перегрузок. Но нет – приборы показывали стабильный полет. Он снизил скорость до крейсерской и огляделся по сторонам.