Протокол "Гхола": Пробуждение (СИ) - "Ivvin"

Когда Элара вернулась, волоча за собой тело женщины-офицера, стажер уже исчез. Остался только тяжелый запах гари в воздухе и гудение машины, перегоняющей плоть в жидкость и следы от лазера на полу.

Она бросила тело у порога и отвернулась, содрогаясь в рвотном спазме.

— Следующий! — крикнул я сквозь гул машины. — Не останавливайся, Элара! Пока батарея не села!

Я смотрел, как первая порция густой, темной жидкости потекла по прозрачному шлангу в бочку. — Процесс пошел, — сказал я сам себе. Конвейер заработал.

Следующие шесть часов стали адом в моей памяти.

Тяжесть мертвых тел. Скользкий пол, который приходилось засыпать песком из разбитого горшка с фикусом, чтобы не упасть. Монотонный гул утилизатора. Жужжание резака. Журчание. Смена бочек. Первая. Вторая. Третья. Мы работали как проклятые. Элара больше не плакала. Она вошла в то состояние шока, когда эмоции отключаются, уступая место механическому выполнению команд. Её лицо было маской, испачканной сажей и брызгами… я старался не думать, чего именно.

Тела менялись. Я старался не смотреть на лица. Гхола внутри меня блокировал эмоции, превращая всё в задачу по логистике. «Объект весом 85 кг. Транспортировка завершена. Переработка 98 %». Алекс внутри меня просто орал от ужаса, но я загнал его крик в самый дальний угол сознания. Техники в серых комбезах. Офицеры в синих кителях. Женщина в домашнем халате (видимо, жена кого-то из офицеров). Мы переработали всех. Коридоры опустели. Остались только пятна на полу, которые я залил дезинфицирующей пеной, найденной в кладовой.

Когда последний член экипажа исчез в утробе машины, я вырубил питание. Тишина навалилась на нас тяжелым одеялом. В утилизаторной стояло десять полных 200-литровых бочек. Две тонны «сырья». Кровь, лимфа, вода. Запах в комнате стоял тяжелый, металлический — запах крови. Но это было лучше, чем запах гниения. Мы успели.

Я сполз на пол рядом с Эларой. Мы сидели, прислонившись спинами к холодной стене напротив ряда бочек. Я сполз по стене и сел на пол. Руки тряслись так, что я не мог сжать кулаки. Мышцы горели огнем, спина ныла. Но это была ерунда по сравнению с тем, что творилось в голове. Алекс внутри меня хотел забиться в угол и выть. Гхола холодно оценивал результат: «Задача выполнена. Биологическая угроза устранена. Ресурс накоплен».

— Мы сделали это, — хрипнул я. Горло пересохло так, что язык казался наждачной бумагой.

Элара смотрела на свои руки в перчатках. Они были чистыми — мы старались не касаться открытой плоти, — но ей, наверное, казалось, что они по локоть в крови.

— И что теперь? — спросила она.

Я кивнул на кейс, стоящий в углу. — Теперь — фильтрация.

Я встал, шатаясь от усталости. Подключил «Пустынник-4» к первой бочке. Вывел трубку в чистую канистру. Нажал кнопку. Жужжание насоса. Мы оба смотрели на трубку как завороженные. Пошла жидкость. Кристально чистая. Прозрачная.

Я набрал немного в крышку от канистры. — Это вода, — сказал я, глядя на свет. — Просто H2O. Фильтр отсек всё: клетки, белок, вирусы. Химия победила смерть.

Я протянул крышку Эларе. — Пей.

Она покачала головой. — Я не могу… Я знаю, кто там.

— Там никого нет, — жестко сказал я. — Там — азот, кислород, водород. Там ресурс. Если ты не выпьешь, ты проявишь неуважение к их жертве. Они отдали свою воду Дому. Прими её.

Она посмотрела мне в глаза. Долго, пристально. Потом взяла крышку. Рука её дрогнула, но она поднесла воду к губам. Зажмурилась и сделала глоток.

Секунда тишины. Она открыла глаза. Выдохнула. — Вода, — прошептала она. — Вкусная.

Я забрал у неё крышку и допил остаток. Прохладная влага обожгла пересохшее горло. — Да. Вкусная.

Я начал завинчивать пробки на бочках. — Этого запаса нам хватит надолго, — сказал я. — Мы запустим охлаждение Фабрикатора. Мы будем пить. Мы будем мыться. Мы выживем.

— А тела? — спросила она, глядя на утилизатор. — Что осталось?

— Сухой остаток. Жмых. Он пойдет в биореактор, когда мы восстановим оранжерею. Они станут землей, Элара. А из земли вырастут растения. Это круговорот. Дюна учит этому. Ничего не пропадает.

Она кивнула и попыталась встать, но ноги её подкосили. Я подхватил её. Она была легкой, изможденной.

— Иди спать, — сказал я. — Ты сделала сегодня самое трудное дело в своей жизни.

— А ты?

— А я еще поработаю. — Я проводил её до медотсека и вернулся в гулкую, пахнущую железом тишину технической палубы. Десять бочек. Наше сокровище. Наше проклятие. Я похлопал по пластиковому боку одной из них. — Спасибо, экипаж, — сказал я в пустоту. — Вы не добрались до звезд, но вы дадите нам шанс выбраться из этой могилы.

Глава 4. Точка опоры

Тишина на корабле была плотной, осязаемой. Я остался один. Элара, выжатая досуха морально и физически, спала в медотсеке. Я слышал, как за ней закрылась дверь шлюза, и этот звук стал точкой в самом длинном и кровавом дне моей новой жизни.

Но я не мог спать. Адреналин, смешанный с коктейлем гормонов гхолы, держал сознание в режиме повышенной боеготовности. Десять бочек с «ресурсом» стояли на складе, но тратить воду и энергию, не имея плана — это путь в могилу. Сначала нужно понять, на чем мы стоим буквально, а не фигурально.

Я спустился в самое техническое подбрюшье «Последней Надежды». Здесь было темно. Луч моего нового фонаря, также нашедшегося в подсобке и закрепленный на комбенезоне, выхватывал из мрака массивные шпангоуты силового набора и переплетения труб. Корабль стонал. Редко, глухо. Металл остывал и привыкал к чудовищному давлению песка снаружи. Но это был стон прочной конструкции. Я чувствовал это подошвами ботинок — пол не вибрировал, не пружинил. Мы лежали твердо.

Я вскрыл один из ревизионных люков в настиле пола, ведущий к внешней обшивке днища. Луч света уперся в серый, шершавый монолит, в который вмялся металл корпуса. — Базальт, — удовлетворенно кивнул я, проводя пальцем по холодному камню. — Мы лежим брюхом на каменном дне. Фундамент надежный. Никакой зыбучий песок нас не утащит, проваливаться некуда.

Я двинулся дальше вдоль борта, проверяя швы. Моя цель была простой — найти слабые места. В дальнем углу седьмого сектора, где шпангоут был слегка деформирован ударом, я нашел то, что искал. Там, сквозь трещину в сварном шве, внутрь набился песок. Небольшая горка, килограммов пятьдесят.

Я подошел ближе. Песок выглядел странно. Он был темным, влажным на вид, но при этом держал форму, словно глина. Я ткнул в кучу носком ботинка. Песок шевельнулся.

Я отшатнулся, рефлекторно сжимая рукоять монтировки, найденной тут в трюме ранее.

Куча «песка» запульсировала. Из неё, словно из теста, начали формироваться белесые, полупрозрачные сгустки. Они были аморфными, влажными, похожими на огромных медуз, обвалянных в грязи. Они лепились к металлу обшивки, прямо к трещине, словно живой пластырь.

Я замер. Гхола внутри напрягся, оценивая угрозу: «Биологическая активность. Неизвестный вид». Но Алекс… Алекс узнал их. Память человека с Земли, читавшего книги Фрэнка Герберта, услужливо подкинула досье.

— Песчаная форель, — прошептал я. — Маленькие Создатели.

Я присел на корточки, разглядывая тварей. Вот они. Те, кто превратил Арракис в пустыню. Личиночная стадия Шаи-Хулуда. Вектор, запирающий воду. Они пришли на влагу. Корабль «потел» конденсатом, и эти существа почувствовали это сквозь обшивку. Для них вода — яд, и они инстинктивно капсулируют её, жертвуя собой, чтобы спасти песок. Они залепили собой трещину лучше любой сварки.

Я протянул руку в перчатке и коснулся одного из существ. Оно было упругим, как резина, и холодным. — Вы полны воды, ребята, — ухмыльнулся я. — Вы впитываете каждую каплю и храните её внутри. Фримены называют вас «живыми бурдюками».