Тринадцатый - А.Л.О.Н.

– Эй, Тай! Что ты тут делаешь, прячешься как шпион?

Знакомый голос вырывает его из пелены. Он вздрагивает и резко поворачивает голову. Это толстяк Леон, сын инженера с жилого сектора F. У него круглое лицо, усыпанное веснушками, и светлые волосы, торчащие ежиком. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, держит в руке стакан с шипящей газировкой. С любопытством смотрит на Тайвера своими глупыми глазенками.

Тайвер не спешит отвечать. Он только смотрит на Леона, а потом быстро, украдкой, бросает взгляд туда, на Фаби. Не увидел ли тот его? Но Фабиер даже не обернулся. Сейчас он залезает на пластиковую горку.

– Чего молчишь? – Леон делает шаг ближе. Запах сладкого сиропа от его напитка смешивается с общим смрадом зала. – Играть с нами не хочешь? Смотри, твой братан уже с нами. А ты тут один сидишь. Странный ты какой-то.

Странный. Слово застревает в голове, тяжелое и липкое, как жвачка под партой.

– Отвали! Я не странный, – срывается с губ Тайвера чужим голосом.

– А по-моему, странный, – Леон пожимает плечами, делает глоток через трубочку. Сироп капает ему на футболку. – Все играют, а ты тут прячешься. Ты что ли, боишься? Или ты просто дурачок?

Это – «Дурачок», словно красная кнопка. Оно прожигает тот теплый ком в груди, превращая его во что-то острое и яростное. Все внутри Тайвера вдруг замирает, а потом срывается с места. Он не думает. Его тело думает за него.

Он вскакивает с пола. Коленка отрывается от шершавого пола с тихим звуком отлипающей кожи. Его рука, та самая, что только что впивалась ногтями в ладонь, теперь летит вперед. Кулак встречается с Леоновой газировкой. Стакан выскальзывает, падает, ярко зеленая жидкость разливается по полу широкой лужей. Леон ахает, отшатывается.

– Эй! Ты охрене…

Тайвер не дает ему договорить. Он бросается на толстяка всем телом. Они падают вместе, Тайвер сверху. Спина Леона с глухим звуком ударяется о пол. Воздух вырывается из его легких со свистом. Тайвер чувствует под коленями мягкое, податливое тело. Чужое. Мерзкое. Не такое, как у Фаби. Это кажется важным.

– Заткнись падла, – шипит Тайвер. – Заткнись, заткнись, заткнись.

Его кулак поднимается и опускается. Первый удар приходится в плечо. Второй скользит по щеке. Третий попадает в губу. Он чувствует под костяшками пальцев сначала мягкость лица, потом твердость зуба. Что-то теплое и соленое брызгает ему на суставы. К удивлению, это не больно. Пока. Это даже приятно. Это глухой, мокрый стук мяса о мясо. Это правильный звук. Он заглушает тот чужой смех из игрового зала.

Леон дергается под ним, пытается закрыться руками, хрипит. Его глаза широко раскрыты, в них нет уже глупого любопытства. Там теперь что-то другое. Что-то, что Тайвер хочет раздавить.

– Тайвер! Прекрати! Ты… ты сумасшедший!

Сумасшедший. Опять это слово.

Тайвер замирает на миг, кулак занесен для нового удара. Он смотрит в лицо Леона. Разбитая губа, слезы, смешивающиеся с кровью и газировкой на щеке. И этот взгляд. Этот ужас. В нем есть сила. Она обжигает Тайвера изнутри. Толстяк меня боится. Он видит, что я не такой, как все. Он видит.

И тогда приходит новая мысль, ясная и холодная: Фабиер не должен этого увидеть. Фабиер не должен узнать, что я такой. Он испугается. Он убежит. Он останется там, с ними.

Этот страх – страх потерять его навсегда – сильнее ярости. Сильнее всего на этом свете.

Тайвер сползает с Леона. Его колени дрожат. Руки тоже. На костяшках пальцев красные ссадины и липкая, теплая чужая кровь. Он сжимает их снова, чтобы дрожь не была так заметна.

– Если ты скажешь ему… – голос Тайвера срывается. Он делает шаг ближе, нависает над Леоном, который скулит, прижимая руку к лицу. – Если ты хоть слово скажешь кому-то… я найду тебя. Понял?

Леон быстро, судорожно кивает. Слезы текут по его грязным щекам.

Тайвер отступает. Он бросает последний взгляд туда, в игровой зал. Фабиер все еще на горке. Он что-то кричит, машет рукой кому-то. Он даже не посмотрел сюда. Он не видел.

Тайвер разворачивается и бежит. Не домой. Не в их маленькую комнатку. Он бежит в противоположный конец нижнего яруса торгового центра, к заброшенным сервисным тоннелям, где всегда пахнет плесенью и машинным маслом. Его ноги сами несут его, отбивая по рифленому металлическому полу «ТИХОЙ» быстрый, неровный ритм. Воздух свистит в его легких. Во рту стоит вкус меди и той сладкой газировки. На руках чужая кровь.

Он забегает в первый попавшийся темный проем, спотыкается о какой-то ящик, падает на колени в лужу прохладного конденсата. Темнота обнимает его. Тишина тоже. Вокруг только его собственное хриплое дыхание и далекий, приглушенный гул вентиляции.

Он поднимает руки перед лицом. В скудном свете аварийной лампы кровь на руках выглядит черной.

Нет. Он не видел. Он не видел. Он не видел…

Мысль стучит, словно пульс.

Потом, тише, из самой глубины, где живет та теплая, тяжелая пустота, возникает другая:

…а если бы увидел? Испугался бы? Убежал бы к ним? Навсегда?

Тайвер сжимает окровавленные кулаки и бьет ими по холодному металлу стены. Один раз. Другой. Боль в кулаках острая, чистая, настоящая. Она вытесняет ту мысль. Она заполняет все.

Он сидит в луже, в темноте, и дышит. Дрожь постепенно уходит. Остается только холод. Внутри и снаружи. И тихое, неоспоримое знание, которое он не может сформулировать, но чувствует каждой клеткой: что-то сломалось. Не там, с Леоном. Здесь. В нем. И починить это нельзя. Потому что половина, которая должна была чинить, теперь смеется в свете неоновых ламп с кем-то другим.

А он остается здесь. Со своей тишиной. Со своей черной кровью на руках. Совсем один.

Звук ударов по металлу эхом отдается в черепной коробке, сливаясь с ровным гулом систем жизнеобеспечения станции «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК». Металлический вкус крови растворяется, превращаясь в соленый привкус пота на верхней губе. Черные пятна на костяшках пальцев растворяются, становясь лишь бледной, пульсирующей болью в суставах.

Тайвер открывает глаза. Он сидит на полу технического отсека, прислонившись к холодному корпусу распределительного щита. Он понимает, что проспал здесь всю ночь. Отражение в полированной поверхности металла – бледное, искаженное лицо с темными кругами под глазами. Это уже давно не лицо восьмилетнего мальчика. А лицо взрослого тридцатилетнего мужчины. Его лицо.

Он медленно поднимается, суставы похрустывают. Ноги онемели. Он почти на автомате идет в душевой отсек, движения тяжелые, механические.

Почти кипяток. Струи обжигают. Но по коже бегут мурашки. Вода бьет в затылок, стекает по позвоночнику, разбивается о лопатки. Тайвер поднимает голову и открывает рот, ловит струю, полощет горло, сплевывает. Смотрит на свои руки, упираясь ладонями в кафельную плитку перед лицом. Он трет себя жесткой мочалкой, пока кожа не краснеет и не становится больно. Мысли не идут. В голове, только белый шум, в котором утопают последние отголоски детского смеха. Он концентрируется на процедуре: вымыть голову, намылить тело, смыть пену. Все по кругу. Уже три раза.

Он прислоняется лбом к прохладной кафельной плитке, глаза открыты, смотрят в сливное отверстие. Он пытается вызвать в воображении образ. Любой. Только бы не Фабиера. Техническая схема модуля КМ-77, которую ему предстоит добыть. Кривые графика предполетной диагностики. Безликое лицо оператора из инструкции по стыковке. Образы упрямо не фокусируются, расплываясь. Вместо них, лишь смутное ощущение чужого дыхания в затылок, чьего-то присутствия в запаренном воздухе душевой.

Но стояк не проходит.

Назойливое напряжение, накопившееся за месяцы изоляции и за последние часы чистого адреналина сжимает, тянет низ живота. Тайвер понимает, что это необходимость. Физиологический ритуал, требующий разрядки перед лицом смертельной опасности. Логика тела. Его правая рука скользит вниз по мокрому животу, ниже к мошонке. Пальцы поглаживают складки мягкой кожи. Он сжимает свой член. Движение механическое, отточенное годами одиночества. Тайвер делает это быстро, без эмоций, глядя в одну точку.