Тринадцатый - А.Л.О.Н.

– Ну что, малыш, –эхо заглатывает его голос. – Держишься?

Он словно ждет ответа. Не от челнока, конечно. От того, другого. Но в ангаре само собой тихо. Только гул где-то далеко, от систем станции.

– Боишься? – сейчас это звучит совсем без насмешки. Голос спокойный. Деловитый. – Семь процентов, знаете ли. Это почти одна десятая. В рулетку с такими шансами играют и… проигрывают…

– Ты знаешь, я не играю в рулетку, – отвечает Тайвер самому себе, отрывая руку от корпуса. Он смотрит на экран ручного терминала, пролистывает данные.

ЦЕЛОСТНОСТЬ ТОПЛИВНЫХ МАГИСТРАЛЕЙ: 88%

КАЛИБРОВКА НАВИГАЦИОННЫХ ГИРОСКОПОВ: ТРЕБУЕТСЯ

СИСТЕМА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ КРИООБОРУДОВАНИЯ: ДАВЛЕНИЕ ГЕЛЯ В МОДУЛЕ НЕСТАБИЛЬНО

– Все играют, братец. Ты поставил на то, что мать ждет тебя. Ха-х. Проиграл. Поставил на то, что корпорация тебя заберет. Снова проиграл. Теперь ставка выше. Весь остаток твоей жалкой жизни – на одну карту. Это по твоей части, мудила. Разве, не азарт.

– Заткнись уже, умник, – отвечает он сам себе. – Это не азарт. Это необходимость.

Он подходит к открытому сервисному люку у днища. Внутри – паутина проводов, трубки, датчики. Он включает фонарь на шлеме, луч выхватывает из темноты маркировку на клапане:

ГЕЛЬ-7. ОСТОРОЖНО ТОКСИЧНО. ДАВЛЕНИЕ 15 АТМ

На клапане – манометр. Стрелка дрожит между 14 и 16.

– Во-о-о-т, видишь? – шепчет голос, теперь прямо у его уха, будто кто-то наклонился вместе с ним к люку. – Дрожит. Система не держит. Засорился фильтр, может, клапан подклинивает. Тридцать шесть часов эта дрожь будет рядом с твоей сонной артерией. Представь: ты спишь, а где-то тут… тикает… и давление медленно-медленно ползет вверх. Шестнадцать. Семнадцать. Пятнадцать, если повезет, а если нет… Потом хлопок. Тихий такой. И гель, вместо того чтобы сохранить твое тельце, раздавит тебя изнутри, как перезрелый фрукт.

Тайвер резко выпрямляется, ударяясь затылком о край люка. Боль пронзает череп острой, яркой вспышкой. Он моргает, прогоняя слезы от боли.

– Компьютер! – его голос срывается на крик. – Повторная диагностика магистрали подачи геля криомодуля «СКАТ-1». Сейчас же!

От системы приходит почти мгновенный ответ:

– ДИАГНОСТИКА ПОДТВЕРЖДАЕТ ПРЕДЫДУЩИЕ ДАННЫЕ. ДАВЛЕНИЕ В СИСТЕМЕ: 14.8-16.1 АТМОСФЕР. ПОКАЗАТЕЛИ В ПРЕДЕЛАХ ЭКСПЛУАТАЦИОННОГО ДИАПАЗОНА. РИСК: ПРИЕМЛЕМЫЙ

– «Приемлемый», – повторяет Тайвер и беззвучно смеется. Звук похож на лай. Он снова смотрит на челнок. Теперь он видит не корабль, а набор цифр, каждая из которых – процент его смерти. Семь, сука, процентов на возможный отказ криомодуля. Еще сколько-то на разрыв магистрали в прыжке. На сбой навигации. На встречу с обломком в точке выхода у него, у «ДВЕНАДЦАТОГО МАЯКА».

Руки начинают дрожать уже не от холода. Он сжимает их в кулаки, чувствуя, как мышцы предплечий напрягаются до судороги. Он не может остановиться. Не может. Потому что обратно – только теплая, светлая, тихая клетка на двести сорок семь солов. И три процента надежды.

Он делает последнее, что может сделать. Не анализ. Не проверку. Действие. Он хватает ближайший ящик с инструментами, с грохотом ставит его под люк, выдергивает из него ключ-шестигранник и лезет внутрь. Теснота обнимает его, давит со всех сторон. Пахнет озоном и страхом – его собственным. Он нащупывает клапан магистрали, тот самый, с дрожащей стрелкой. Его пальцы в толстых перчатках неуклюжи. Он цепляется ключом, начинает медленно, по миллиметру, проворачивать стравливающий винт.

– Стоп. Что ты делаешь? – звучит удивленно, почти обиженно. – Это же нарушение протокола. Болван, ты выпустишь все давление.

– Я его выравниваю, сука, – тут же шипит Тайвер сквозь зубы. По его вискам стекает пот. – Своими руками. Потом затяну. Будет ровно пятнадцать. Без дрожи.

– И кто тебе сказал, что твои кривые руки лучше откалиброваны, чем датчики системы? – голос становится холодным. – Ты все испортишь. Убьешь себя на месте.

Винт поддается с противным скрипом. Раздается резкое, короткое шипение. Струйка белого, холодного пара вырывается из клапана и бьет ему в забрало. На миг все застилает пелена. Он не останавливается. Чувствует, как через ключ передается вибрация – давление падает. Он смотрит на манометр краем глаза. Стрелка дергается, ползет вниз. 15.5… 15.2… 15.0.

– Вот. Видишь? – он выдыхает. – Теперь ровно.

Он затягивает винт обратно. Шипение прекращается. Он лежит в тесноте сервисного отсека, прижатый холодными трубами, и просто дышит. Руки трясутся теперь не от страха, а от адреналина и усталости. Он только что физически вмешался в систему, от которой будет зависеть его жизнь. Он либо починил ее, либо предрешил свою смерть.

Тайвер выползает из люка, пачкает комбинезон о масляный пол. Садится, прислонившись к стойке шасси. Смотрит на «СКАТ-1». Теперь это не просто набор рисков. Это его корабль. Его сделка с судьбой. Он починил его своими руками. Теперь они связаны.

Парень поднимает терминал. Нажимает кнопку. Голос системы в его наушниках звучит беспристрастно:

– ПРЕДСТАРТОВАЯ ДИАГНОСТИКА «СКАТ-1» ЗАВЕРШЕНА. СТАТУС: НОМИНАЛЬНЫЙ. СИСТЕМЫ ГОТОВЫ К ЗАПРАВКЕ И ПОСАДКЕ ЭКИПАЖА.

На экране ручного терминала загорается надпись:

ЖЕЛАЕТЕ ЗАПУСТИТЬ ПРОЦЕДУРУ ЗАПРАВКИ?

Тайвер смотрит на запрос. Мигающий курсор. Точка невозврата.

Он медленно, будто сустав за суставом, разгибает палец. Подносит к экрану.

И, нажимая на панель, говорит вслух, себе, кораблю, пустому ангару:

– Запускай.

Это не приказ. Это клятва. Или приговор. Сейчас он уже не отличит.

3. ПОБЕГ

Мягкий резиновый пол под коленкой Тайвера холодный и шершавый, как наждачная бумага. Он чувствует, будто песчинки искусственного покрытия и пыль просачиваются через тонкую ткань его синих штанов, впиваются в кожу. Воздух здесь пропах потом, жареным маслом из ларька с сосисками и сладким, тошнотворным ароматом попкорна. Этот липкий и густой запах обволакивает его. Он сидит, прижавшись спиной к ребристой стене арочного прохода, ведущего к общественным туалетам. Отсюда видно все.

Видно его.

Фабиер стоит в центре игрового зала, залитого разноцветными вспышками неоновых трубок и гудящими экранами старых аркадных автоматов. Его черные волосы, такие же, как у Тайвера, блестят под стробоскопическими вспышками. Он что-то кричит, смеется, и этот смех, такой чистый и звонкий, разрезает нутро Тайвера на куски. Фабиер бросает пластиковый мяч в кольцо, промахивается, и какая-то девочка в розовом комбинезоне толкает его в плечо, тоже смеясь. Тот толкает ее в ответ, и они оба покатываются со смеху. Еще трое мальчишек кричат, бегают, их лица искажены гримасами восторга. Это, нахрен, словно кадр из чужого мира.

Фаби даже не смотрит сюда. Не ищет брата.

Тайвер прижимается к стене сильнее. Ударяется лопатками о пластиковый угол. Он должен быть здесь, с ним. С ним, сука. Фабиер должен быть с ним. Они дома оставили две одинаковые тарелки с недоеденными макаронами, сказали матери, что идут в свою комнату, а сами – тихонько, на цыпочках – ускользнули в торговый центр. Они должны были прийти сюда вместе. Но Фабиер увидел их, этих… друзей из школы. И побежал к ним. Без оглядки.

Теперь Тайвер здесь, спрятан в тени, а Фабиер там, в свете. Между ними целых пятнадцать метров мягкого, грязного пола или вселенная.

В груди у Тайвера что-то сжимается, теплый и тяжелый ком, который мешает дышать. Он не знает, как это называется. Его руки сами сжимаются в кулаки. Грязные, погрызенные ногти впиваются в ладони. Почему ему так весело без меня? Разве так должно быть? Эта мысль, как ощущение ледяного ветра внутри головы. Ему должно быть хорошо только со мной. Только со мной мы одно целое.