Пропавшее завещание (СИ) - Завгородняя Анна

— Я всего лишь гость в этом доме, но… — не удержался Уве. Понимая, что сейчас ситуация примет ненужный оборот, я мило улыбнулась и произнесла:

— Господа! Право слово, я не обиделась. Не надо ссориться из-за меня.

Гельмут, уже готовый шагнуть прочь от графа, прищурил глаза и с недовольством сказал:

— Никто и не собирался ссориться. Наверное, я погорячился. – И это было все, на что он оказался способен. Извиниться этот благородный господин не смог, или не пожелал.

Я бросила взгляд в сторону фон Дитриха, отметив, что белолицый зол. Как бы он ни пытался скрыть гнев – выдавали сверкавшие глаза. Поймав взор Уве, я медленно покачала головой, призывая мужчину успокоиться. Мне очень нужно оказаться за одним столом с Гельмутом. Желательно даже сидеть рядом с ним, если только столь почтенный человек выдержит мое близкое присутствие со своей особой.

Гутенберг выдержал. А я оказалась права, когда поняла, что граф пригласил меня не просто так. Максимильян не знал, что именно я могу. Точнее, знал, но не все. О большем только догадывался и решил в некотором роде использовать мои таланты. А что я? Я была только за, потому что все эти тайны и интриги вызывали во мне жгучий интерес.

За столом я сидела напротив Уве. Штефан, как хозяин дома и маркграф, занимал почетное место во главе стола. По обе его руки расположились дядюшки. Меня посадили рядом с Гутенбегом, и пока длился ужин я все время глупо улыбалась, то и дело бросая взгляды на рыжего господина, пытаясь улучить момент, чтобы снять перчатку и коснутся его руки или ноги. Мне было крайне необходимо узнать, что он задумал. В прошлый раз коснувшись золотых часов, я увидела много, но не все. Подозреваю, у Гельмута при себе находятся охранные амулеты. Но сегодня они ему не помогут.

— Знаете ли, как распоясался народ в доверенной вам марке, граф? – важно спросил Гутенберг, когда слуги меняли блюда на столе, унося закуски и расставляя первые блюда. Я благодарно кивнула одному из лакеев, а когда взяла ложку, неловко уронила ее прямо на пол и, конечно же, бросилась поднимать еще до того, как подоспел слуга с чистой ложкой.

Нырнув под стол, что, конечно, было просто непозволительно, я быстро стянула с руки перчатку и не обращая внимания на ложку, коснулась ноги Гельмута.

Он почувствовал. Дернул конечностью и раздраженно спросил:

— Вы слепы, как курица, госпожа гувернантка, если перепутали мою ногу со столовым прибором? И право слово, зачем было утруждаться? Для этой цели существует прислуга. Или вы намерены есть грязной ложкой?

— О! – Я подхватила ложку и села, улыбнувшись Гутенбергу. Признаюсь, сделать это было непросто. Мне совсем не хотелось улыбаться этому… Вот даже слов нормальных не поберу, чтобы выразить свои эмоции в отношении мерзкого человечишки, находившегося рядом. А еще отчаянно хотелось вымыть руки с мылом, причем не раз! У меня осталось ощущение, будто я коснулась чего-то омерзительного.

— Так вот, я считаю, что налоги давно следует поднимать, — продолжил Гельмут, глядя на фон Эберштейна. – Эти крестьяне распоясались. Они продают излишки на рынке! В нашей марке так давно не поднимали налог, что это просто непозволительные траты…

— Разрешите? – Лакей аккуратно положил на стол чистую ложку, отняв у меня ту, которая побывала на полу.

— Благодарю. – Я кивнула слуге и принялась есть, краем уха слушая жалобы Гельмута.

— Вас не должно касаться то, что мы с маркграфом делаем в марке, — ответил граф, выслушав Гутенберга. – И насколько мне известно, прошлый год выдался неурожайным. Если бы я принял решение поднять налоги, крестьянам пришлось бы непросто.

— Кого волнует мнение крестьян? Они всегда жалуются: на природу, на погоду, на неурожай. То им много дождей, то много солнца. – Гельмут передернул плечами, а мне захотелось схватить его за шиворот и окунуть в тарелку с супом. Я представила себе этот процесс, так что ладони зачесались. Но конечно же, я лишь продолжила есть, мечтая, чтобы ужин закончился как можно скорее. Впрочем, покинуть графа и остальных мне удалось уже спустя полчаса. Когда трапеза подошла к концу, Максимильян попросил меня проводить Штефана в его комнату, и я с радостью согласилась. Да все что угодно, лишь бы больше не слушать нытье Гутенберга!

Глава 5

Ложиться спать я не торопилась. Чувствовала: граф не удержится и придет спросить, удалось ли мне что-то узнать во время ужина.

Мне удалось, и я ходила по комнате, меряя пространство шагами и слушая, как часы на каминной полке медленно отсчитывают секунды, складывая их в минуты.

Когда в дверь постучали, я была готова – открыла сразу, застыв на пороге и глядя на Максимильяна.

— Войдете? – спросила графа.

Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Вижу, вы не спите. Я боялся вас разбудить… — начал фон Эберштейн и осекся.

— Господин Гутенберг всего лишь пешка в чужих руках. – Я не стала ходить вокруг да около. И это не договор, как я думала раньше.

Брови Максимильяна приподнялись вверх.

— Кто за ним стоит? – спросил граф.

— Скажите, вы не заметили разницы в поведении господина Гутенберга? – ответила вопросом на вопрос. – Не изменился ли он с тех пор, как вы виделись в последний раз?

Максимильян улыбнулся.

— Если вы хотите узнать, был ли он таким откровенным мерзавцем месяц назад, когда мы встречались в Шварцбурге, то да. Я не заметил особой разницы в его поведении. И, кстати, пользуясь возможностью, хотел бы извиниться за наглый тон Гельмута. Я должен был выставить его вон, но…

— И хорошо, что не выставили! – Я позволила себе перебить графа. – Так вот, ваша светлость, господином Гутенбергом овладела темная душа, та, которую я ощутила в золотых часах. Это особенная дрянь. Ее называют диббук (диббу́к — прим автора. злой дух, который способен вселяться в человека). Слышали что-нибудь о подобном?

Фон Эберштейн только развел руками.

— Признаться, я сразу заподозрила неладное, узнав, что Гутенберг заявил свои претензии только сейчас, спустя целый год, — сказала я и встала, скрестив руки на груди. – Получается, за всем стоит темный дух, который пытался избавиться от вас по приезде в «Серебряные кроны». Но есть ли то, чего я пока не знаю, но должна знать? В моей картине не хватает некоторых фрагментов, без которых она не полная, – сказала, подталкивая графа к откровенности. Не могла я ему вот так с ходу выложить, что в курсе пропажи нового завещания! Максимильян должен сам все рассказать, если, конечно, решит довериться.

— Диббук, — протянул граф. – Кем он может быть?

— Кем бы он ни был, от него следует избавиться и как можно скорее.

— Что предлагаете? – серьезно спросил фон Эберштейн. – Я полагаюсь на вас, госпожа Вандермер.

На секунду призадумавшись, я ответила:

— Мы должны их разделить, а потом избавиться от души, уничтожить ее. Для этого мне нужно получить часы. – Я посмотрела в лицо графу.

— Как много вы знаете, гувернантка Элоиза. – Максимильян не спрашивал – он утверждал. Я лишь пожала плечами.

— Хорошо, — согласился мой наниматель. – Я все устрою. Наверное, вам следует знать, чего именно добивается Гельмут. – Граф прошел к окну и встав ко мне спиной, рассказал мне то, что я уже знала, благодаря нашей со Штефаном тайной вылазке. Я выслушала внимательно и вздохнула.

— Это многое объясняет, ваша светлость. Теперь все встало на свои места.

Максимильян обернулся, поймал мой взгляд и с усмешкой сказал:

— Отчего меня не оставляет ощущение, что для вас не было новостью все, что я рассказал сейчас?

Я улыбнулась. Лгать лишний раз не хотелось. Иногда улыбка – лучший способ уйти от ответа.

— Итак, с часами я все устрою. Сейчас же мне пора. Я слишком вас задержал. У вас еще будут вопросы? – спросил фон Эберштейн. Он правильно решил не давить на меня. Понял, что так ничего не добьется.

— Да! – Я вспомнила о странном ощущении чужого присутствия сначала в своей комнате, затем в коридоре. – Есть ли в особняке призраки?