— Всё ещё можно изменить. Ты слышишь меня? Всё ещё можно…
— Нет.
В голосе Гольдштейна звучала непоколебимая уверенность.
Он поднял топор и медленно подошёл к Герлаху почти вплотную, но тот не отступил. Он стоял на месте, глядя Исааку прямо в глаза. Без страха и без упрёка, только с бесконечной, всепоглощающей грустью.
Гольдштейн занёс топор и… опустил.
БАЦ!
Лезвие замерло пролетело в паре сантиметров от головы Герлаха, выбив плитку пола.
Мгновение… Второе…
— Уходи, Герлах, — произнёс Гольдштейн глухо. — Покинь город и никогда больше не приближайся ко мне.
Он наклонился чуть ближе и их лица оказались на одном уровне.
— Рядом со мной теперь только смерть.
Герлах было открыл рот, чтобы возразить, но Гольдштейн стал вытирать окровавленное лезвие топора о плечо его костюма. Долго и демонстративно, оставляя широкую алую полосу на ткани.
После чего Гольдштейн развернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь.
Герлах остался стоять посреди зала заседаний, окружённый трупами и обломками.
За массивными дубовыми дверями Гольдштейна ждала карета, а за каретой — город, за ним — мэр Готорн и его трибунал.
Его губы очень медленно растянулись в хищной улыбке.
— Пора продолжить банкет! Гха-ха-ха! — рассмеялся он в пустоту.
Глава 16
Роскошный бальный зал резиденции мэра Готорна, огромные панорамные окна открывали вид на ночной город — россыпь огней, раскинувшихся за глубокой, зияющей пропастью. Внутри же, под сводчатыми потолками, расписанными фресками древних героев, царила атмосфера едва сдерживаемой паники. Аристократы и другие влиятельные люди стояли небольшими группами, нервно перешёптываясь за веерами и бокалами. Кто-то пытался сохранить подобие светской беседы, но голоса звучали фальшиво, а смех натянуто.
В центре зала стоял Исаак Гольдштейн. Былой образ лоска и респектабельности его сегодняшнего костюма разрушали детали, которые невозможно было не заметить: свежие, грубо зашитые раны на лице и руках, багровые синяки, едва прикрытые воротником. Следы резни в его собственном офисе.
Он держал бокал шампанского и широко, почти по-звериному улыбался, встречая испуганные взгляды гостей.
«Трусы», — мысленно отметил он, обводя взглядом зал. — «Предатели. Каждый из вас ел с моей руки, брал мои деньги. А теперь? Теперь дрожите при виде своего нового хозяина, как крысы, загнанные в угол».
Его взгляд скользнул дальше, останавливаясь на массивной фигуре, возвышающейся у трибуны. Мэр Готорн, огромный медведь-зверолюд в парадном мундире.
«И ты, Готорн… Мерзкий, лицемерный ублюдок. Наслаждайся своим триумфом, пока можешь».
Но даже сквозь ярость, сквозь ненависть, которая кипела в груди, Исаак признавал: он пришёл сюда не для того, чтобы спорить или оправдываться. Он лишь хотел убедиться, что медведь его действительно предал. Взглянуть ему в глаза и увидеть этот фарс своими глазами.
Потому что ему уже всё равно.
Готорн неторопливо поднялся на трибуну, его массивные лапы легли на полированные перила, дерево тихо скрипнуло под весом и мэр окинул зал тяжёлым, оценивающим взглядом. Без всякого магического усиления его глубокий, властный голос заполнил пространство.
— Господа, — начал он по-отечески. — Я собрал вас здесь не для развлечения или светских бесед, а чтобы напомнить об основах нашего процветания.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Порядок, дисциплина и справедливость.
Его взгляд медленно скользил по лицам — от одного аристократа к другому, от торговца к банкиру. Каждый, на кого он смотрел, непроизвольно вжимался в плечи.
— В последнее время, — продолжил Готорн, и его тон стал чуть жёстче, — некоторые из вас забыли об этих принципах. Финансовые махинации, уличные войны, бессмысленные жертвы среди невинных граждан. Это недопустимо.
Последнее слово прозвучало как удар молота. Зал замер.
— Я долго наблюдал. Я знаю всё, что происходит в моём городе. Каждую мельчайшую сделку, причины каждого предательства, каждую каплю крови, пролитую на моих улицах. — Он сделал короткую паузу. — И я вынес свой вердикт.
Аристократы переглядывались, словно пытаясь успеть найти виноватого вместо них.
— Эпоха вседозволенности окончена, — объявил мэр. — Отныне каждый из вас будет служить общему благу. Не своим интересам и не своей жадности, а городу. Моему городу.
Его взгляд снова окинул зал.
— А тот, кто откажется…
Пауза растянулась на долгую секунду.
— … тот будет устранён, как ядовитая опухоль.
Слова повисли в воздухе, для многих из них это был приговор. Следом Готорн сделал едва заметный жест рукой и двери зала распахнулись. В помещение вошли люди в официантских костюмах — на первый взгляд, обычная прислуга, но под их белыми куртками проступали очертания брони, а в глазах этих «официантов» не было ни капли подобострастия.
Элитная гвардия.
Они быстро двинулись по залу, собирая со столов бокалы с вином, шампанским, всё, что содержало хоть каплю алкоголя. Взамен оставляли графины с водой и тарелки с чёрствым хлебом.
— Что… что это значит? — пробормотал кто-то из гостей.
Готорн повернулся к нему и на его морде играла тень добродушной улыбки.
— Алкоголь затуманивает разум, — произнёс он, словно объясняя очевидное. — Он делает моих слуг неэффективными. А вы все, господа, — мои слуги. И я требую от вас максимальной эффективности.
Это было публичное унижение аристократов. Демонстрация того, что их привилегии, их статус — ничто перед волей этого правителя города.
Гольдштейн наблюдал за сценой и улыбка не сходила с его лица. Один из «официантов» подошёл к нему, протягивая руку за бокалом. Исаак, презрительно на того зыркнув, вылил остатки шампанского прямо гвардейцу на голову, а затем сам поставил бокал ему на поднос. Но гвардеец даже не изменился в лице.
«Интересно», — подумал орк, его клыки блеснули ухмылке. — «Чем же закончится этот цирк? Я знаю, что я здесь — главная цель. Но что именно ты задумал, медведь? Какой спектакль ты мне покажешь?»
Готорн перевёл взгляд на Гольдштейна. Весь зал словно замер, даже дыхание притихло.
— Есть те, — начал мэр медленно, — чья деятельность нанесла городу особый вред.
Он сделал тяжёлый шаг вперёд.
— Исаак Гольдштейн, твоя финансовая империя стала источником хаоса на моих улицах. Ваши методы привели к войне, а твои действия испачкали половину городского совета.
Готорн шагнул ещё трижды, его взгляд буравил орка.
— В рамках новой эпохи строгости, ты отстраняешься от всех дел. Твой «Банкирский дом» переходит под управление города.
Ещё один шаг.
— А ты… будешь арестован.
Тишина. Ни одного малейшего звука, никто не смел даже дышать, наблюдая происходящее.
Гвардейцы образовали вокруг Гольдштейна кольцо, их руки легли на эфесы мечей, но никто не предпринимал никаких иных действий. Готорн давал ему шанс на унизительную, но бескровную сдачу.
Улыбка орка медленно таяла, он смотрел на мэра и в его глазах мелькнуло острое любопытство. Тогда он сделал широкий шаг вперёд, игнорируя десятки лезвий мечей, которое направились на него.
Гвардейцы напряглись, но Гольдштейн всё шагал и шагал, заставляя тех отодвигаться всё дальше, пока орк не остановился буквально в метре от мэра, лицом к лицу.
— Я хорошо вам послужил, мэр?
Готорн промолчал. Он просто неподвижно смотрел на орка, словно безмолвно выражая: «Твоя служба была ничтожна. Ты был лишь инструментом, о котором не стоит и вспоминать».
Гольдштейн стоял, вглядываясь в глаза медведя, и понимание медленно, неумолимо росло в нём.
«Вся моя служба… все мои усилия… всё, что я отдал ему… всё это было принято как должное и выброшено за ненадобностью».
От злости, которая кипела в нём последние дни, не осталось и следа.
«Я был прав. Я для него никто».
