— Именно.
— Сколько времени уйдет на то, чтобы ее пересечь?
— Ну, я не знаю. Такого никогда раньше не делалось. Но я бы сказала, что если все пойдет хорошо — то пять-десять лет.
— И почему же они…
— Они нейрохирурги, Мел. В медицинском мире нейрохирурги — настоящие мачо-психопаты. Никто перед ними не устоит. Для них решение любой проблемы — острая сталь. Но на самом деле они ни на что не способны.
— Что ты имеешь в виду? По-моему, если ты готов проделать дырку в чьих-то мозгах, то ты способен на очень многое.
— Для большинства неврологических проблем лечения нет. Они могут удалить опухоль или гематому. Но перед действительно важными проблемами они бессильны, а поскольку они мачо-психопаты, бессилие их бесит. И именно такая мотивация стоит за всеми этими исследованиями. А еще завышенные претензии.
Мел обдумал ее слова.
Мэри Кэтрин пила газировку и наблюдала за размышляющим Мелом. Как обычно, оказалось, что его дела имеют множество дополнительных измерений, о которых он не трудится сообщать. Серый зимний свет сочился через окно, подчеркивая морщины на лице Мела, и внезапно оно показалось ей пугающе сосредоточенным.
— Трудное это дело, — сказал он наконец, качая головой. — Слишком много эмоционального дерьма лезет под ноги. Не могу мыслить ясно.
— И о чем ты думаешь, Мел?
Мел покачал головой.
— Пять или десять лет. Понимаешь, я ведь еще ни с кем толком не говорил. Все, что у меня есть — это чьи-то забросы. Эти забросы настолько деликатные, что я даже не вполне уверен, а были ли они? Вот это вот… — он показал на фотографию и статьи — прислали под видом заявки на финансирование. Хотят знать, не желает ли твой отец внести какой-то вклад. Но это не совпадение. В этом я чертовски твердо уверен.
— Так предлагали они вылечить папу или нет?
— Ничего подобного они не предлагали и готов биться об заклад — никогда и не предложат, — сказал Мел. — Они ждут, когда мы сами их попросим. В таком случае, если все пойдет наперекосяк, мы крайними и окажемся. Но они ведут себя так, как будто готовы хоть завтра положить его на операционный стол.
— Тогда вот тебе вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов, — сказала Мэри Кэтрин. — Верит папа, что они могут его вылечить, или нет? Верит ли он в это достаточно крепко, чтобы удержаться от самоубийства?
— В данный момент — определенно да. Он не сделает этого ни сегодня, ни завтра. Но… — Мел оборвал себя на полуслове.
— Но если я начну трепаться, что все это чисто спекулятивно и может стать правдой лет через пять-десять — то ситуация полностью изменится, — сказала Мэри Кэтрин.
— Я не хочу на тебя давить, — сказал Мел. — Но да, думаю, тут ты права. — Он потянулся через стол, схватил фотографию и помахал ее в воздухе. — Вот это удерживает его среди живых. Это дарит ему надежду. И это все, что у него есть прямо сейчас.
— Ну что ж, это хорошо, — сказала Мэри Кэтрин.
Мел бросил на нее пронзительный взгляд.
— В каком смысле — хорошо?
Вопрос слегка сбил ее с толку.
— Как ты сам сказал, это дает ему силы жить. И даже если пройдет пять или десять лет, прежде чем операция станет возможной, мы сможем поддерживать в нем надежду. А затем, может быть, он вернется.
Мел смотрел на нее угрюмо.
— Вот дерьмо. Тебя тоже пробрало.
— Что пробрало?
— У тебя такое же лицо, какое было у Вилли, когда я ему об этом рассказал.
Мел шлепнул фотографией по столу, отвернулся, уставился в окно, стал растирать подбородок.
— О чем ты думаешь? — спросила она через несколько минут.
— Как всегда. О власти, — сказал Мел. — О власти и о том, как она работает, — он тяжело вздохнул. — Власть, которую неведомая сущность под названием «Институт Радхакришнана» вдруг получила над семьей Коззано, — он опять вздохнул. — И надо мной.
— Эмоции, которые путаются под ногами?
— Ага.
— В таком случае, узнай мнение незаинтересованного лица.
— Это хорошая идея. Надо будет поговорить с Сайпсом в университете.
— Не стоит. Сайпс давно занимается изысканиями в этой области.
— Ну так значит к нему и следует обращаться, разве нет?
— Не обязательно. У него могут быть свои собственные теории. Конкурирующие теории.
— Это верно, пожалуй. По твоим стандартам даже очень изощренная мысль, — сказал Мел с осторожным уважением. — Почему бы тебе не съездить и не проверить самой?
Мэри Кэтрин была поражена. Она даже слегка покраснела.
— Я думала, главное — сохранять объективность, — сказала она.
— Объективность — это хорошо, это мило, — сказал Мел, — но разве может быть что-то важнее семьи?
— Ну…
— Предположим, мы найдем какого-нибудь предположительно объективного доктора, который проинспектирует за нас достижения этого Радхакришнана. Поверишь ли ты ему на слово?
— Нет, — признала она. — Я хочу сама поехать и посмотреть на его институт, прежде чем папа ляжет под нож.
— Договорились. Я тебя нанимаю в качестве медицинского консультанта Фонда Коззано, оплата почасовая, — сказал Мел. — Твоя работа будет заключаться в оценке медицинской компетентности исследовательских программ, возможность поддержки которых мы рассматриваем. И прямо сейчас мы рассматриваем возможность финансирования института Радхакришнана.
— Мел, я ординатор. Я не могу взять отгул.
— Это, — сказал Мел, — политическая проблема взаимоотношений Фонда Коззано и директора твоей прекрасной клиники. А я известен тем, что время от времени улаживаю политические проблемы.
14
Пребывая в безднах зимний депрессии — личного сезонного аффективного расстройства, поражавшего его в Элтоне, Нью-Мексико — доктор Радхакришнан готов был согласиться на любую хирургическую операцию. Он сидел дома, глядя через окно на тусклый голубой свет, падающий с небес, как снег, и на соседских собак, разрывающих сугробы, и прикидывал — а не наложить ли руки на одного из этих псов? — а насколько противозаконны нейрохирургически операции на собаках, если они проводятся чисто ради практики? Теперь, снова оказавшись в седле, он начал проявлять разборчивость. На этой стадии проекта они работали над мистером Беспечным Ходоком и мистером Копроболом (имена вымышленные). Образцы мозга, доставленные экспресс-почтой в Элтон, принадлежали этим двум господам.
Их настоящие имена оставались неизвестными. Оба пациента относились к категории найденышей. Ни один из них не был способен на самоидентификацию, и даже если кто-то из них имел привычку носить при себе документы, они исчезли до того, как пациенты попали под опеку властей. Прежде чем доктор Радхакришнан привнес в Казармы хоть какие-то представления о приличиях, американцы (естественно) успели их окрестить. Как и все прочее, извергаемое Америкой — этим булькающим котлом с гнусным культурным варевом — клички отличала такая высокая проникающая способность и липучесть, что избавиться от них оказалось невозможно. Вообще-то мистера Копробола некоторое время называли мистером Говнометом, но это было уже совершенно неприемлемо — медсестры не могли заставить себя произнести имя вслух — поэтому доктор Радхакришнан своей властью переименовал пациента.
Мистера Беспечного Ходока сбил мотоцикл. Этого нельзя было утверждать наверняка, поскольку свидетелей происшествия не нашлось, но след мотоциклетного колеса у него на голове являлся довольно веским косвенным доказательством. Нанесенная колесом травма привела к субарахноидальному кровоизлиянию, иными словами, сосуд в его голове лопнул и некоторое время изливал свое содержимое прямо в мозг, убивая окружающие ткани.
Мистера Копробола, бывшего Говномета, наняли перекидать коровий навоз в прицеп., Прицеп опрокинулся, что привело к схождению навозной лавины, которая и погребла под собой нижнюю часть тела несчастного. Ноги его оказались сломаны в нескольких местах. В одном из этих переломов возникла жировая эмболия, которая сначала добралась до сердца, а потом проникла из одной его половину в другую сквозь маленькое врожденное отверстие. Отсюда ее вымыло прямо в сонную артерию и далее в мозг, где она вызывал обширный инсульт. Подобные случаи известны под названием парадоксальной эмболии.
