Книга вины - Чиджи Катрин

– Винсент, – шепотом звала она, держа ручку наготове, когда подходила моя очередь. В светлеющей комнате начинали вырисовываться ее веснушчатое лицо и рыжеватые кудри. – Расскажи мне все, что помнишь.

– Я брожу по голой вересковой пустоши, и вдруг передо мной встает на дыбы пони, – отвечал я, или: – Я ем, кусаю что-то твердое, а это мой собственный выпавший зуб, – или: – Я заворачиваю подарок и хочу оставить его себе, но Дневная мама говорит, что это все равно что украсть. – В этих беседах с Утренней мамой мы с братьями всегда говорили в настоящем времени, притворяясь, что видим сны прямо в этот момент, потому что ей так больше нравилось. Прошедшее время, по ее словам, отдаляло нас от сюжета сна и уже таило в себе забвение. – Я пытаюсь развести огонь, но спички не зажигаются. Я пришиваю именные бирки к своей новой одежде, но куча вещей растет на глазах, и я не представляю, когда успею сносить столько джемперов.

День за днем она записывала все в свою книгу. Всю эту бессмыслицу, все невнятные обрывки. Иногда в моей памяти утра сливаются в одно долгое утро, в один долгий сон. Наши нетвердые после пробуждения голоса. Вязаные одеяла, сделанные Ночной мамой и сползающие с кроватей. Пуховые подушки, выдыхающие невидимую пыль. Ручка Утренней мамы, которая шуршит по странице, записывая каждую деталь.

Вряд ли вы помните даже свои давние сны, не говоря уже о чужих, поэтому, скорее всего, не поверите, когда я скажу, что до малейших подробностей помню один из снов Лоуренса. Это было очень много лет назад – в марте 1979 года, – но я все помню, потому что тогда впервые услышал о ней.

– Я бегу по лесу за девочкой, – пробормотал он, еще полусонный.

– За девочкой? – переспросила Утренняя мама, и в ее голосе послышались какие-то незнакомые нотки. Что-то ломкое. – Сколько лет этой девочке?

– Как мне, лет тринадцать. Это происходит весной, и я нарвал для нее букет колокольчиков.

– Лоуренс завел себе подружку, – вставил Уильям, и я засмеялся, хотя должен был сосредоточиться на собственном сне.

– Тихо! – прошипела Утренняя мама, которая никогда так с нами не разговаривала. – Лоуренс, продолжай. Как выглядит эта девочка?

– Худая. Босые ноги. Длинные черные волосы.

– А одежда?

Лоуренс молчал.

– Что на ней надето, Лоуренс?

Пауза. Воздух в спальне сгустился от напряжения.

– Ничего, – прошептал он.

Я снова рассмеялся – это было сильнее меня.

– Замолчишь ты или нет? – одернула меня Утренняя мама. – Так что, Лоуренс, милый, ты догоняешь эту девочку?

– Нет. Она оглядывается на меня через плечо и смеется, но я не могу ее поймать. Это конец.

– И больше ничего? Ты уверен?

– Это конец, – повторил он.

Застелив постели, умывшись и выйдя на улицу делать зарядку, мы с Уильямом попытались разузнать подробности. Девочка была красивая? Это был стыдный сон? У нас как раз началось такое – во сне мы теряли контроль над собственными телами и просыпались на грязных простынях, которые сгребали и спускали в бельевую трубу. Сначала мы боялись, что заболели или даже умираем, но Утренняя мама сказала, что с этим явлением надо смириться, каким бы неприятным оно ни было для всех причастных.

Лоуренс отмахнулся от наших вопросов и стал делать разминку, как и полагалось в начале зарядки, чтобы не получить травму. Он морщился, когда двигал плечами, вращал бедрами, подтягивал согнутые колени к груди: суставы у него болели уже несколько недель. Просто девочка, сказал он. Ничего особенного. Даже когда мы с Уильямом на него навалились, предварительно убедившись, что никто из матерей не видит, он изобразил, что застегивает рот на молнию. Он бывал очень упрямым, особенно если на него наседали.

Мы отжимались и прыгали “звездочками”, стряхивая с себя холод мартовского утра. В небе еще висела половинка луны, и это всегда казалось неестественным, хотя мы часто видели ее в самом начале дня. Мы щурились и пытались разглядеть флаги, о которых рассказывали нам матери, – американский, немецкий и британский, воткнутые в лунную пыль в 1957 году.

Позже, когда мы ждали уроков в библиотеке, Уильям снова начал расспрашивать Лоуренса про сон, но Лоуренс сделал вид, что занят: выбрал штук пять цветных карандашей, стоявших в баночке из-под патоки, и один за другим принялся их точить. Однако он покраснел. Покраснел из-за девочки без одежды.

Я прошел в дальний угол и стал рассматривать фотографии, висевшие рядом со шкафом для инструментов. Сколько я себя помню, раз в год мы все выстраивались на улице, чтобы Утренняя мама сфотографировала нас для отчетов доктора Роуча. Она брала настоящий большой фотоаппарат – такие были в каждом приюте, – и мы становились в ряд вдоль лавандовых клумб. Я разглядывал фотографию трехлетней давности, сделанную в те времена, когда нас в приюте было человек сорок. Вот двое Джонсов, четверо Браунов, трое Смитов – все они уже уехали в Большой приют в Маргейте. Вот Джон Уилсон и Дэвид Коллинз, у которых не было братьев, и поэтому их жалели, но дружить с ними не хотели, – они тоже уехали. Пол Браун в аранском свитере, который Ночная мама связала ему на день рождения, он так полюбил этот свитер, что продолжал его носить, даже когда пояс расползся, а манжеты перестали доходить до запястий. Ричард Джонс снял очки, а его брат – нет, они всегда старались хоть чем-то отличаться друг от друга. Роджер Смит улыбается от уха до уха, потому что знает, что задумал Уильям, – а вот и он, мой прекрасный брат, на обоих концах длинного ряда мальчиков. Сначала он встал слева от Утренней мамы и улыбнулся в объектив, а потом, когда фотоаппарат двинулся дальше, перебежал на правый край. Но кто этот мальчик рядом со мной? И кто рядом с ним, если уж на то пошло? Я осознал, что теперь, после их отъезда в Маргейт, не могу даже вспомнить их имена. Вообще с трудом их припоминаю. И уже много лет к нам не подселяли новеньких – в “Капитане Скотте” мы были последними.

– Итак, мальчики, – сказала Утренняя мама, начиная урок, – пожалуйста, достаньте тетради. Нам сегодня многое предстоит успеть. Как мы себя чувствуем? Хвост торчком, глаза горят?

Да, кивнули мы, никаких проблем. Никаких серьезных проблем. Только сердце у меня немного трепыхалось в груди.

Мы заканчивали Вторую мировую войну, и Утренняя мама взяла с полки второй том “Книги знаний” (“ВОМ – ИМП”) и открыла раздел, посвященный Гетеборгскому договору.

– 16 ноября 1943 года, – читала она, – Адольф Гитлер был убит взрывом бомбы, которую пронес на себе майор Аксель фон дем Буше. Буше демонстрировал новую зимнюю форму для немецкой армии и спрятал модифицированную противопехотную мину в рюкзаке. Приблизившись к фюреру, он привел в действие детонатор и закашлялся, чтобы заглушить шипение. Когда он обнял Гитлера, взрыв мгновенно убил обоих.

Уильям со свистом выдохнул воздух сквозь зубы, заключил Лоуренса в объятия, потом издал горловой звук, похожий на взрыв бомбы, и повалился на пол, увлекая Лоуренса за собой.

– Да, спасибо, Уильям. Очень реалистично. Пожалуйста, мальчики, сядьте на свои места.

– Он мне запястье вывихнул! – сказал Лоуренс, хотя и знал, что жалобами ничего не добьешься.

– Сядь на место, – велела Утренняя мама, указывая пальцем на стул Лоуренса, и продолжала: – После убийства заговорщики казнили высокопоставленных нацистских лидеров и сформировали временное правительство. Две недели спустя в Гетеборге, это в Швеции, начались мирные переговоры с западными союзниками. Сначала американский президент Франклин Д. Рузвельт требовал от Германии ни много ни мало безоговорочной капитуляции, но после сложных переговоров Германия согласилась вывести войска из Франции и не сопротивляться оккупации союзников, что обеспечило ей защиту от полномасштабного советского вторжения. Германия также согласилась на проведение демократических выборов до конца года, и в результате пост премьер-министра занял Клаус фон Штауффенберг, а пост канцлера – фельдмаршал Эрвин Роммель. По настоянию нашего премьер-министра лорда Галифакса союзники позволили Германии оставить за собой Судетскую область, Австрию и Эльзас-Лотарингию. Министр обороны Уинстон Черчилль назвал этот компромисс горькой пилюлей, однако Галифакс заявил: “Настал поворотный момент. Дальнейшее промедление приведет лишь к дальнейшим страданиям: мы должны заключить мир, какой бы ни была цена”. – На этих словах голос Утренней мамы понизился, она сделала паузу. – В жизни невозможно получить все, что хочешь. Все, что считаешь правильным. Иногда приходится принимать трудные решения. Да?