Вероятность Бога - Рувински Илья

Но ветви помнят, что когда-то были одним стволом.

Декогеренция создаёт барьеры между ветвями. На поверхности, где мы живём, они абсолютны: вы никогда не встретите себя из параллельного мира, никогда не узнаете, как сложилась бы ваша жизнь, если бы в тот вторник вы повернули налево, а не направо. Ветви разошлись слишком далеко.

Никогда — если вы не умеете спускаться к корням.

Чем глубже к Субстрату, тем ближе ветви друг к другу. Там, внизу, барьеры истончаются. А в самом Субстрате их нет вовсе, потому что там ещё нет разделения. Там всё едино, как в первые мгновения после Большого взрыва, когда четыре фундаментальные силы были одной.

Это знание изменило историю нескольких цивилизаций. Одни использовали его во благо. Другие — нет.

Агрессоры

В одной из ветвей реальности развилась цивилизация, которую Наблюдатели обозначили в своих реестрах как «Ветвь-9-Эпсилон-Доминант».

Сами они называли себя иначе. Имена менялись вместе с политическими режимами, но интонация оставалась прежней: мы лучше знаем.

Высокомерием они это не считали. Для них это было очевидностью. Они действительно были развиты. Голод, болезни и нищета остались у них в прошлом, и каждый гражданин имел доступ к образованию, медицине и культуре.

К тому времени, когда они открыли Субстрат, они уже контролировали обширные территории в своей ветви реальности. Слово «контролировали» здесь ещё вежливое. Сами они предпочитали говорить, что несут просвещение.

Разве не логично, что менее развитые должны учиться у более развитых? Разве не гуманно помочь отстающим пройти путь, который ты уже прошёл?

Никто не спрашивал, хотят ли те, чтобы им помогали. И никто не замечал, что для принятия чужого порядка нужно сперва уничтожить свой. Насилие было не искажением этого просвещения, а самой его сутью. Коренные культуры это понимали. Но их мнения не попадали в официальные отчёты.

Потом они заглянули в Субстрат и увидели другие ветви.

Бесконечное множество реальностей, цивилизаций, миров, которые ещё не знали преимуществ их порядка.

Соблазн был непреодолим.

Обычное оружие между ветвями бесполезно. Барьеры декогеренции непроницаемы, и ничто не может пересечь границу между разошедшимися реальностями.

Но каждая ветвь растёт из Субстрата и держится на нём, как сук на стволе, в той точке, где когда-то отделилась от общего корня.

Они нашли эти точки. И научились их рассекать.

Отрезанная ветвь не взрывалась и не горела. Она тихо переставала быть, как сон, который забываешь, проснувшись. Люди, города, целые поколения истории — всё, что на ней существовало, разматывалось обратно в Субстрат. Оно не умирало. Его просто никогда не было.

Субстрат был их садом.

Садовник срезает лишние побеги, чтобы нужная ветвь росла сильнее. Они считали себя Садовниками.

Наблюдатели называли их Агрессорами.

Наблюдатели

Наблюдатели узнали об угрозе ещё до того, как она стала замыслом.

Они существовали так долго, что само понятие времени применительно к ним требовало оговорок. Они давно покинули биологическую оболочку, давно перестали быть привязаны к одной ветви, давно научились жить частично в Субстрате, видя древо реальности целиком: прошлое, настоящее, возможные варианты будущего.

Они видели, что сделают Агрессоры, если их не остановить. Война между ветвями оставит шрамы на ткани Субстрата, а за ней начнётся каскадный коллапс, цепная реакция, способная обрушить не одну ветвь и не десять, а значительную часть древа.

Вопрос был в том, что делать.

Руководствуясь Протоколом, Наблюдатели приняли программу «Мягкого сдвига». Не уничтожать Агрессоров. Не изолировать. Изменить. Проникнуть в их прошлое, в эпохи, когда самой идеи их порядка ещё не было, и сдвинуть акценты.

Не переписывать историю. Смещать.

Не все Наблюдатели были согласны с этим решением. Но об этом — позже.

База

Наблюдатели пришли в ветвь Агрессоров задолго до самих Агрессоров и создали там базу.

Она была спрятана в складках пространства, сдвинута на полшага от обычной реальности. Для местных жителей этого места не существовало: их глаза скользили мимо, их ноги обходили стороной, их мысли не задерживались.

Внутри база выглядела так, как хотели её обитатели. Наблюдатели давно утратили потребность в фиксированной форме, но для работы в материальном мире им требовались материальные якоря. Поэтому в базе были коридоры, залы и помещения, а сами Наблюдатели принимали формы, способные ходить по этим коридорам, сидеть в этих залах, работать с оборудованием.

Форма была вопросом удобства и личного выбора.

На базе работала группа из двенадцати Наблюдателей-операторов. Двенадцать — не сакральное число, просто столько требовалось для программы такого масштаба в этом регионе воздействия. Другие группы работали в других регионах, в других эпохах.

Операторы не были едины во мнениях. Принцип невмешательства, которым руководствовались Наблюдатели, допускал толкования. Насколько мягким должно быть влияние? Где граница между подсказкой и манипуляцией? Можно ли спасти человека от смерти, если его смерть повернёт ход событий? Стоит ли дать погибнуть человеку, если он своим существованием угрожает тысячам других?

Споры шли постоянно, тихие, вежливые, растянутые на десятилетия, но от этого не менее острые.

Смаух принадлежал к тем, кто считал: влияние должно быть более прямым. Не грубым, не жестоким, но прямым. Шёпот хорош, но иногда нужен голос. Нельзя ждать вечно, надеясь, что нужная идея прорастёт сама собой. Иногда нужно найти правильного человека и говорить с ним самому.

Это была позиция меньшинства. Большинство операторов предпочитали минимальное вмешательство, едва заметные касания, работу на грани обнаружения.

Смаух не спорил. Он просто работал по-своему.

Контакт

Сигнал пришёл неожиданно.

Смаух находился в одном из рабочих помещений базы, анализируя данные по очередной точке воздействия. Форма, которую он принял в тот день, была функциональна и ничем не примечательна.

Канал связи активировался сам — старый канал, давно мёртвый. Смаух помнил этот проект. Два поколения назад, неудачный субъект. Части резонатора разделились: одна осталась в храмовом хранилище, вторая пошла по рукам, и канал умолк. Резонатор был парный, и каждая его часть работала только со своей парой. Проект закрыли, канал списали как утраченный.

И вот теперь он работал. Кто-то нашёл обе части и соединил их.

Смаух принял сигнал.

На другом конце связи было сознание. Не Наблюдатель — человек. Местный житель. Смаух ощущал его страх, его изумление, его отчаянную попытку понять, что происходит.

Несколько мгновений Смаух решал, что делать. По правилам следовало прервать связь, определить местоположение резонатора, изъять его, стереть человеку память о контакте. Стандартная процедура при несанкционированном доступе.

Но Смаух медлил.

Он видел этого человека — не глазами, а через канал связи, через нити нейроинтерфейса, обвившие чужую руку. Видел его прошлое: отец-крысолов, украденные реликвии, бегство через пустыню, годы в торговом городе на границе. Видел настоящее: жена, дом, построенный из осторожных надежд. Видел потенциал — смутный, неоформленный, но настоящий.

Человека звали Марава.

Смаух произнёс своё имя.

На другом конце связи — молчание. Не пустота, а именно молчание: человек слышал и пытался осмыслить.

Смаух ждал.

Он думал о вероятностях. Кристалл, потерянный десятилетия назад, мог оказаться где угодно. Мог быть растоптан, закопан, выброшен как мусор. Мог лежать в земле до тех пор, пока сама земля не перестанет существовать. Вероятность того, что его найдёт человек, ничтожна. Вероятность того, что этот человек окажется владельцем коробочки, исчезающе мала.