Вероятность Бога - Рувински Илья

Хэйрам забрал коробочку.

— Я подожду.

Фаммуз кивнул. Удивлённым он не выглядел.

Пять лет

Они остались в Баграте.

Погоня, которую они видели на горизонте, их так и не догнала. Может быть, храмовая стража потеряла след в песках или не захотела связываться с Багратом, где были свои законы. А может быть, жрецы и сами не хотели, чтобы кто-нибудь узнал, что хранилось в их подвалах.

На деньги от проданных реликвий Хэйрам снял небольшой глинобитный дом с плоской крышей и двором, где хватало места для пары коз. Олу нашёл работу: сперва грузчиком на рынке, потом помощником караванщика. Марава долго не знал, за что взяться. Пробовал торговать, прогорал, начинал снова и в конце концов научился. Арис вела хозяйство и молилась о ребёнке, но год проходил за годом, а детей всё не было.

Коробочка лежала в сундуке, завёрнутая в тряпицу. Иногда ночью, когда не спалось, Хэйрам доставал её, открывал и смотрел на пустую полость.

Он расспрашивал осторожно, чтобы не привлекать внимания: торговцев редкостями, скупщиков древностей, стариков, которые помнили рассказы своих отцов. Слышали все, но смутно, обрывками: что такие вещи существуют, что в них вставляется какая-то часть и тогда они «работают». Но что именно вставляется и как они работают, не знал никто.

На третий год жизни в Баграте Хэйрам начал кашлять.

На четвёртый кашель стал кровавым.

На пятый он умер.

Это случилось тихо, ночью, во сне. Утром Марава нашёл его: отец лежал на спине, с закрытыми глазами и спокойным лицом. В руке он сжимал коробочку, всё ещё пустую.

Марава похоронил отца за городской стеной, там, где хоронили чужих, не принадлежавших ни к одной из здешних общин. Над могилой он произнёс слова, которые помнил с детства. Молитвой это не было, скорее прощанием.

Коробочку он положил обратно в сундук.

Находка

Прошло ещё семь лет.

Марава торговал теперь на обычном рынке тканями из восточных портов и пряностями с юга. Дело шло ровно: он не богател, но и не беднел. Олу стал караванщиком и ходил через пустыню. Возвращался он раз в два-три месяца, загорелый до черноты, с мешком денег и историями, половина которых была враньём. Арис вела дом и счета: оказалось, что считает она лучше, чем Марава когда-нибудь научится.

В тот день Марава ходил по рядам и искал новую бечеву для тюков: старая перетёрлась.

Бечеву он нашёл и уже собирался уходить, когда взгляд зацепился за лоток в углу площади.

За лотком сидел седой сморщенный старик. Перед ним на тряпице лежала мелочь: потемневшие монеты, осколки, бусы из мутного стекла, всякий хлам, оставшийся от чьей-то жизни или из разрытых могил.

И среди этого хлама лежал кристалл.

Марава остановился.

Кристалл был размером с два пальца, полупрозрачный, чуть дымчатый, странной угловатой формы, словно кто-то вырезал его по невидимому лекалу. Внутри него что-то едва заметно мерцало, как угасающая искра.

Сердце ударило один раз, сильно.

Он знал эту форму.

Семь лет он не открывал отцовский сундук. Семь лет не доставал коробочку и не смотрел на пустую полость внутри.

«Не может быть, — подумал Марава. — Здесь, на этом рынке, у этого старика?»

— Сколько? — спросил он, и голос показался ему чужим.

Старик поднял мутные глаза и посмотрел на Мараву, потом на кристалл, потом снова на Мараву. Взгляд его изменился: в нём проснулось то острое, торговое, что не умирает даже в самых дряхлых рыночных душах.

— Серебряный, — сказал старик.

Марава не стал торговаться. Он бросил на тряпицу монету и схватил кристалл. Старик что-то говорил ему вслед, то ли благодарил, то ли предлагал ещё товар, но Марава не слышал.

Всю дорогу до дома он шёл быстро, почти бегом, и твердил себе: совпадение. Просто похожая форма. Мало ли на свете странных камней?

Но руки, сжимавшие кристалл, знали лучше.

Голос

Он вбежал в дом, не сняв сандалий.

— Марава? — окликнула Арис из внутренней комнаты. — Что случилось?

— Ничего. Погоди.

Он открыл сундук, достал тряпицу и развернул её. Коробочка была такой же, как семь лет назад: чёрная, матовая, прохладная на ощупь.

Марава открыл её. Полость внутри обнажила острые грани.

Он посмотрел на кристалл у себя в руке. Мерцание в нём стало чуть ярче.

Медленно, осторожно он поднёс кристалл к коробочке и примерил.

Форма совпала до последнего изгиба.

Он вставил кристалл.

Раздался щелчок, тихий, почти неслышный, но Марава почувствовал его всем телом.

Мгновение ничего не происходило.

А потом кристалл вспыхнул.

Мерцание внутри разгорелось в тёплый золотистый свет, и свет этот будто дышал.

Тонкие нити, смотанные в основании коробочки, зашевелились сами собой. Плавно, как змеи из гнезда, они выскальзывали из пазов, разматывались и тянулись к его руке, словно знали дорогу.

Марава хотел отбросить коробочку, но тело не слушалось.

Нити коснулись кожи, тёплые и живые. Виток за витком они обвивали предплечье и находили на нём какие-то точки, о которых Марава и не подозревал. Там, где нить ложилась, загоралось мягкое золотое свечение.

На седьмом витке нити остановились.

Свет бился в ритме, который не совпадал с ударами его сердца. Другой ритм. Чужой.

И тогда он услышал голос.

Спокойный и глубокий, он звучал не в ушах, а внутри: в голове, в груди, везде и нигде сразу.

Голос произнёс одно слово:

Смаух.

Глава вторая

Субстрат

Любая достаточно развитая цивилизация рано или поздно задаётся вопросом: почему реальность именно такова? Как она устроена, выясняется сравнительно быстро, за какие-нибудь несколько тысячелетий экспериментов. Труднее ответить на вопрос «почему». Почему константы имеют такие значения? Почему законы физики работают так, а не иначе? Почему вообще есть нечто, а не ничто?

Большинство цивилизаций, дойдя до этого вопроса, изобретают бога. Некоторые — нескольких. Это элегантное решение: оно закрывает вопрос, не отвечая на него, и позволяет заняться более насущными делами.

Но иногда цивилизация оказывается достаточно упрямой, чтобы копать дальше.

Тогда она обнаруживает Субстрат.

Физики, открыв квантовую механику, столкнулись с парадоксом: частица, не наблюдаемая никем, существует во всех возможных состояниях одновременно. Стоит на неё посмотреть, и она «выбирает» одно состояние, словно стыдясь собственной неопределённости. Этот процесс назвали декогеренцией и на этом успокоились, решив, что вопрос закрыт.

Вопрос не был закрыт. Он даже не был правильно задан.

Декогеренция — не выбор одного состояния из многих. Это разделение. Каждый раз, когда частица «выбирает», реальность ветвится. Все варианты реализуются, просто в разных ветвях. Мы, наблюдатели, оказываемся в одной из ветвей и видим только её, принимая часть за целое.

Но ветви реальности не висят в пустоте. Они растут из общего корня.

Этот корень — Субстрат.

Объяснить, что такое Субстрат, примерно так же просто, как объяснить слепому от рождения, что такое красный цвет. Можно говорить о длине волны, о возбуждении колбочек сетчатки, о нейронных паттернах в зрительной коре — и всё это будет правдой, и всё это не будет иметь ни малейшего отношения к тому, как выглядит закат над морем.

Субстрат — это то, из чего растёт реальность. Не материя, не энергия, не пространство и не время. Информационная структура, предшествующая всему перечисленному. На уровне Субстрата нет разделения на параллельные миры. Там нет пространства в привычном смысле — и времени тоже нет, потому что время возникает позже, вместе с разделением.

Метафора, которой пользуются Наблюдатели, — дерево. Субстрат — корни и ствол. Ветви реальности растут из него вверх, расходясь всё дальше друг от друга. Мы живём на кончиках веток, среди листьев, и принимаем свою ветку за весь мир.