Вероятность Бога - Рувински Илья

А рядом висел небольшой кожаный футляр с ремнём, чтобы носить через плечо.

Хэйрам открыл его.

Внутри лежала коробочка, квадратная, идеально ровная, размером с кулак. Она была не кожаная, как футляр, а из чего-то гладкого, матово-чёрного и прохладного на ощупь, и Хэйрам не мог понять, металл это или камень. На одной грани был вырезан незнакомый знак. Из коробочки тянулись нити, свёрнутые в аккуратный клубок. Они были тонкие, как конский волос, но не поддались, когда он потянул.

Он открыл коробочку. Внутри была пустая полость сложной формы, с множеством изгибов и граней.

Странная, непонятная вещь, но маленькая, лёгкая, явно ценная и явно неполная. Такие вещи в Баграте любят: загадки продаются дорого.

Хэйрам закрыл коробочку и положил её обратно в футляр.

Времени оставалось мало.

Он работал быстро, как привык: без жадности и без лишней скромности. В мешок пошли бронзовый ибис и связка ключей на серебряном кольце. Костяную шкатулку он тоже взял, а камни в ней обернул тряпицей, чтобы не звенели. Кожаный футляр с чёрной коробочкой надел через плечо, под рубаху.

Уходя, он вернул восковую печать на место и прижал её лезвием ножа. Воск лёг как надо. Опытный глаз, конечно, заметит следы, но только утром, когда будет поздно.

Наверх Хэйрам пошёл не той лестницей, по которой спускался, а другой, в конце коридора. Она вывела его к задней стене храма, где выход прятали от чужих глаз кусты жёлтого тамариска.

Луна всё ещё светила.

Держась тени, Хэйрам спустился к посёлку.

Побег

Спать он не стал.

Он собрал то немногое, что стоило брать: инструменты, одежду, кожаный бурдюк для воды. Добычу спрятал в двойное дно дорожной сумки, которую сшил три года назад для другого дела. То дело так и не случилось.

Небо на востоке только начинало сереть, когда он толкнул дверь в комнату Маравы.

Сын спал рядом с женой. Арис лежала на боку, подогнув колени к животу, как спят те, кто привык к холоду. В углу на циновке спал Олу, брат Арис. Он пришёл к ним месяц назад, когда его выгнали с медных копей за драку с десятником.

Хэйрам тронул Мараву за плечо.

— Вставай.

Марава открыл глаза сразу, без следа сна, как человек, который и во сне ждал беды.

— Что?

— Собирайся. Быстро. Разбуди остальных.

— Что случилось?

Хэйрам помедлил. Он знал, что сейчас скажет, и знал, что после этих слов дороги назад не будет. Всю жизнь он выбирал за себя, а теперь выбирал за них.

— Мы уходим. Все. Если останетесь, за вами придут.

Марава сел на постели. Материнская складка между бровей прорезалась глубже.

— Отец. Что ты сделал?

Хэйрам не ответил. Он уже шёл к двери.

— Собирайтесь. У нас час до рассвета.

Они ушли, когда первый луч солнца коснулся верхушки храмовой башни, той самой, под которой Хэйрам накануне говорил с младшим жрецом о крысах и освящённом зерне.

Их было четверо. Хэйрам шёл впереди, за ним Марава, потом Арис, а Олу замыкал. Каждый нёс узел, и все молчали.

Молчали часа два, пока посёлок не скрылся за барханами, пока песчаная тропа не вывела их на старый караванный путь и солнце не поднялось так высоко, что тени стали короче человеческого роста.

Тогда Марава остановился.

— Теперь рассказывай.

И Хэйрам рассказал, коротко и без оправданий: про храм, про железную дверь и про всё, что за ней взял. Последней он назвал странную коробочку в кожаном футляре, пустую внутри, с какими-то нитями.

— В Баграте есть люди, — сказал он. — Торговцы. Они берут такое и не спрашивают откуда. Платят.

— Сколько? — спросил Олу.

— Достаточно, чтобы начать заново. Новое место, новое дело, новая жизнь.

— Или чтобы нас нашли и повесили. — Марава говорил ровно, но в глазах у него было упрямство. — Храмовые реликвии, отец. Это не курятник обокрасть. Жрецы пошлют стражу, стража пошлёт гонцов, и к вечеру наши приметы будут знать в каждом посёлке отсюда до границы.

— Поэтому мы идём в Баграт. Там граница, там другие законы.

— Там скупщики краденого, — сказала Арис. — В южных царствах за это вешают.

— Мы не в южных царствах.

— Пока нет.

Они стояли на караванной тропе, четыре человека посреди песка, под солнцем, которое уже начинало жечь. Вокруг не было ничего живого, кроме ящериц да верблюжьей колючки, цеплявшейся за песок.

— Поздно спорить, — сказал Олу. Он смотрел назад, на горизонт. — Обратно нельзя.

— Почему? — спросила Арис.

Олу показал рукой. Далеко, там, где песок сливался с небом, поднималось облако пыли. Маленькое, но оно двигалось.

— Всадники. Шесть или семь. Идут быстро.

Хэйрам не обернулся.

— Идём. До Баграта два дня. Если срезать через ущелье, полтора.

Марава не двинулся с места.

— Если нас поймают, мы умрём из-за твоей жадности.

— Если не поймают, будем жить из-за неё же.

— Это не жадность. — Марава наконец шагнул, но не к отцу, а мимо него, вперёд по тропе. — Это безумие.

Он пошёл, Арис за ним. Олу в последний раз оглянулся на облако пыли и двинулся следом.

Хэйрам постоял ещё мгновение. Кожаный футляр под рубахой прижимался к рёбрам, лёгкий, почти невесомый.

Что я украл?

Он пошёл за своей семьёй.

Баграт

Они добрались до города на третий день: через ущелье идти не рискнули, там слишком легко устроить засаду.

Баграт встретил их шумом, запахами и тем чувством, которое знакомо всякому, кто бывал в торговых городах на границе: здесь можно всё купить, всё продать, и никто не задаст лишних вопросов.

Город лежал в седловине между двумя песчаными грядами и был последним городом царства перед южной пустыней. Великий торговый путь проходил через него, как нитка через бусину: на восток, к морю и портовым городам, и на юг, через пески, к далёким царствам, о которых рассказывали небылицы. Здесь останавливались караваны и меняли верблюдов, и здесь оседала пыль с половины мира. Пыль эта стоила денег.

Главный базар занимал площадь, на которой уместился бы весь их посёлок. Ряды тянулись лабиринтом: ткани, пряности, медь, кожа, рабы, скот, оружие. А где-то в глубине, за неприметными дверями, начинался другой рынок, о котором вслух не говорили.

Хэйрам нашёл его на второй день.

Человека, к которому его направили, звали Фаммуз. Он был невысокий, лысый, и глаза у него улыбались отдельно от лица. Добычу он осматривал молча: брал каждую вещь, взвешивал на ладони, подносил к свету. За ибиса назвал цену, за ключи тоже. Над костяной шкатулкой задумался, перебрал камни пальцами и назвал цену выше, чем за всё остальное вместе.

Потом Хэйрам достал футляр с коробочкой.

Фаммуз открыл её, посмотрел, закрыл и открыл снова. Глаза у него перестали улыбаться.

— Где ты это взял?

— Неважно.

— Важно. — Фаммуз положил коробочку на стол осторожно, как кладут змею. — Ты знаешь, что это?

— Реликвия. Храмовая.

— Не просто реликвия. — Он провёл пальцем по краю коробочки, по странному знаку на грани. — Таких всего несколько. Очень мало людей знают, что они существуют. Ещё меньше знают для чего.

— Для чего?

Торговец посмотрел на него долгим взглядом.

— Не знаю. Никто не знает. Но есть люди, которые заплатят за это много. Очень много. — Он помедлил. — Только есть одна загвоздка.

— Какая?

Фаммуз открыл коробочку и показал пустую полость внутри.

— Здесь чего-то не хватает. Видишь? Сюда что-то вставляется. Без этого… — он пожал плечами, — просто коробочка. Красивая, странная, редкая. Но мёртвая.

— Мёртвая?

— Неработающая. — Он закрыл коробочку. — Говорят, когда недостающая часть на месте, она работает. А когда работает… — Он не договорил.

— Сколько? — спросил Хэйрам.

Цену торговец назвал хорошую: на неё можно было снять дом, начать дело и год жить без забот.

— А если найти недостающее?

— Тогда в десять раз больше. В двадцать. А может, и в сто. Но недостающее найти трудно. Я слышал о таких вещах, но никогда их не видел. Может быть, их и нет на свете.