Когда что-то шевельнулось в темноте под деревьями, Кара села. Собаки, грациозно приплясывая на многосуставчатых лапах, шли к ней. Кара поднялась на ноги, шагнула навстречу собакам-несобакам. Может, все-таки собакам, может, на Лаконии это слово именно их и означает?
Большие виноватые глаза уставились на нее, и она крепко сжала руки. Сама не зная почему, она чувствовала, что надо помахать им или поклониться – как-нибудь показать, что она им рада.
– Привет, – сказала она. – Я уже думала, вы не придете.
Собаки обступили ее полукругом. У последней из пасти свисал дрон, вихревые двигатели отключены, пощелкивают друг от друга, будто ноготь о ноготь.
– Вы сумели?.. – начала Кара. – Вы его починили?
Собака с дроном вышла вперед, подняла к ней морду. Кара взяла дрон – собака выпустила. Дрон был мамин, совершенно точно. И вмятина никуда не делась, но выглядела иначе. Все трещины и осколки как были, но затянуты серебристо-белым кружевом. Как шрам на месте зажившей ранки. Мама, конечно, обязательно заметит. Ну и пусть, лишь бы он только работал. Кара опустила дрон на траву, подчинила своему ладоннику. Двигатели загудели. Дрон поднялся в воздух так же уверенно и устойчиво, как прежде. У Кары заныли растянутые улыбкой щеки.
– Превосходно! – сказала она. – Все как надо. Спасибо вам большое!
Собаки ответили смущенными взглядами. Она выключила дрон, бережно завернула его в куртку, а они за это время успели скрыться во мгле под деревьями. Куда они уходят от пруда? – задумалась Кара. Может, забираются в пещерку или ложбинку и спят там всю ночь, свернувшись калачиком? Представить такое было трудно. И настоящего рта, чтобы есть, у них вроде бы нету. Может, они подключены к какой-нибудь древней силовой сети и питаются от батареек или того, что там было вместо?
– Спасибо! – крикнула она темному лесу. И встала, прижимая дрон к груди, как ребенка. – Если я зачем-нибудь буду вам нужна…
Она не закончила.
Домой она шла быстро, ускоряла шаг, спеша пробраться с дроном к себе в комнату. Надо будет исхитриться, чтобы незаметно для родителей вернуть его в коробку. В дом можно было войти с двух сторон – с дороги в город и сзади, от огорода и сарая. Вопрос в том, где больше надежды избежать внимательных глаз и спокойно вернуться в комнату. Время шло к ужину, так что, наверное, лучше через переднюю дверь, потому что на кухне кто-нибудь да будет. Или запихнуть пока дрон в сарай под тачку и выждать, пока все уснут? Пожалуй, так даже умнее.
Беду она почуяла, едва переступив порог. Сам воздух стал другим, как перед грозой. Тихие, незнакомые голоса звучали в гостиной. Кара пошла к ним, как входят в кошмар.
Отец сидел в кресле буквально серый как смерть. Солдат в мундире стоял над ним, склонив голову, а позади смотрел в пол Сантьяго Син. Глаза у него припухли и покраснели от слез. На Кару никто не взглянул. Она словно стала невидимкой.
Мать вошла через переднюю дверь, ступая твердо, со стуком. Она сжимала губы, а взгляд у нее стал жестким, как сам гнев. Она взглянула на Кару и не увидела.
– Мама? – Каре казалось, что ее голос долетает откуда-то издалека. – Что случилось?
* * *
Так бывает. Несчастный случай. Если бы хоть чуть-чуть изменить одну из тысячи мелочей, ничего бы и не произошло. Солдат, управлявший транспортом, запил обед парой кружек пива, и его реакция чуть-чуть замедлилась. Ксан с Сантьяго и другими мальчиками решили поиграть в футбол, а не в «пометь зомби», вот и появился мяч, который можно пнуть с размаху. Ксан оказался ближе всех к дороге, потому и побежал за ним. Все было кончено раньше, чем кто-нибудь понял, что началось. Вот так, ее братишка умер, и ни дрон, ни птица-мама, ни собаки больше ничего не значили.
Кара сидела, слушая объяснявшего все это солдата. Сантьяго Син, пересказывая все, что видел, стоял по стойке смирно, как положено маленькому солдатику, каким он теперь был. В какой-то момент отец бросился вон из комнаты. Мать уронила любимое блюдо, осколки разлетелись по полу. Все это было как во сне – картинки, связанные только тем, что относились к чему-то одному, более или менее. Но Кара не сумела бы сказать, что было раньше, что потом. Что к чему привело. Ксан умер, и для нее все разбилось. Все сломалось.
Адмирал Дуарте передал свои соболезнования. Подобное ослабление дисциплины недопустимо. Адмирал уже приказал казнить солдата-пьяницу. Семья Кары поставлена первой в списке на новое жилье, а Каре гарантировано место в открывающейся вскоре академии. Адмирал понимает, что их потерю ничем не возместить, но солдаты сделают все возможное. С разрешения семьи адмирал хотел бы присутствовать при прощании. Кто-то сказал: «Конечно» – Кара не поняла, мать или отец. Могла и она сама сказать.
Морга в поселке не построили. За годы, проведенные на Лаконии, умирали считаные единицы, а дети – ни разу. До сих пор. Похоже, никто не понимал, как с этим быть и что делать. Кара еще не видела похорон. И не знала, чего ждать.
Ксана принесли домой к вечеру, уже обмытого. Кто-то нашел или сделал для него погребальные носилки, укрыл мальчика белым полотном от горла до босых ног. Его положили на стол между дверью и дорогой. Глаза у него были закрыты, руки сложены на животе. Кара встала рядом, смотрела на него и искала в себе хоть каких-нибудь чувств. В ней все как будто онемело.
Ей казалось, что Ксан спит. Потом стало казаться, что это не сам Ксан, а его статуя. Произведение искусства. Кара обнаружила, что ее мозг может переключаться с одного образа на другой, как при оптической иллюзии. Брат, но просто уснул. Что-то неживое, но не ее брат. И обратно. Любое из двух, только не оба вместе. Только не вместе: Ксан – и неживое.
Приходили жители поселка. Эдмунд Отеро. Джанет Ли. Семья Стоверов – Джулианна Стовер держала на руках новорожденного младенца. Они принесли поесть. Пару раз пробовали запевать гимны, но звук замирал, не успев окрепнуть. В какой-то момент Мари Танненбаум словно вынырнула из толпы и неумело обняла Кару, будто ей, а не Каре нужно было утешение. Потом Мари растворилась в толчее людей и приглушенных разговоров, а Кара снова стала смотреть на труп брата.
Там что-то было. Не синяк, но то, что стало бы синяком, если бы кровь Ксана не остановилась. Бесцветное пятно на голове. Кара никак не могла отогнать мысль, что в этом месте его коснулась смерть.
Она не столько увидела, сколько услышала появление солдат. Голоса вокруг зазвучали иначе. Когда она догадалась поднять глаза, адмирал Дуарте стоял, силуэтом на фоне светлого дверного проема, и разговаривал с ее родителями. Кара впервые увидела его вживую, и он оказался не таким высоким, как она ожидала. На сантиметр или два ниже отца. В безупречно подогнанном мундире. Изъеденное оспинами лицо делало его старше.
Когда Кара его увидела, он разговаривал с ее родителями, подавшись к ним так, словно весь вложился в беседу. Такое чувство, словно из книжки вышел греческий бог или персонаж старой сказки. Не только это казалось ей в тот вечер нереальным, но и это тоже.
Мать сказала что-то, неслышное Каре, адмирал кивнул и, отвечая, коснулся маминой руки. Пожал руку отцу – ни один из мужчин не улыбался. Когда Дуарте пошел в ее сторону, Кара решила, что он хочет увидеть Ксана. Обозреть тело – если так можно сказать. Она удивилась, когда он остановился перед ней.
– Кара? – Имя прозвучало в его устах так, будто он и проверял, та ли она, кто ему нужна, и говорил с равной себе. Глаза мягкого карего оттенка. Она видела в них грусть. – Меня зовут Уинстон.
– Я знаю, – отозвалась она так, будто принимала извинения. Отпускала его.
Он отшагнул, чтобы видеть Ксана. Несколько секунд они помолчали. Он вздохнул.
– Если бы я мог это исправить! Мне уже приходилось терять любимых людей. Это очень тяжело.
– Почему? – спросила она резче, чем собиралась. Нечестно было об этом спрашивать. Она вообще-то сама не знала, что хотела этим сказать, кроме как кто он такой, чтобы приходить на похороны ее брата и толковать о собственной боли. Уинстон принял вопрос, оттопырил губы, словно всасывал его в себя. Пробовал на вкус.
