Последние опасные видения - Эллисон Харлан

Вы должны понять, что Харлана постоянно окружали люди, которые любили говорить: «Харлан Эллисон – мой друг», словно он – подвеска, которую можно прицепить к браслету, словно он – имущество, которым можно хвастаться. Они использовали его имя и репутацию, чтобы произвести впечатление на других, и одновременно заставляли его включить «режим шоу» в те самые моменты, когда он больше всего нуждался в поддержке, тишине и отдыхе. Некоторые из них накручивали его, просто чтобы на следующий день рассказать всем о том, что произошло. Они обожали фейерверки и были готовы поджечь фитиль любыми способами.

А еще была горстка людей, которые говорили: «Я – друг Харлана», имея в виду, что мы готовы помочь ему, а не наоборот – всегда, везде, в любой ситуации.

Люди из второй группы, в том числе Нил Гейман и Паттон Освальт, поймут, что я говорю о них.

И я надеюсь, что люди из первой группы тоже узнают себя.

Потому что мы их не забыли.

В течение многих лет Харлан выпускал новые сборники с той же скоростью, с какой публиковал рассказы в журналах: «Бог боли» (Paingod, 1965); «У меня нет рта, но я должен кричать» (I Have No Mouth, and I Must Scream) и «Из страны страха» (оба – 1967); «Любовь – это просто слово «секс», написанное с ошибками» (Love Ain't Nothing But Sex Misspelled, 1968), «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» (The Beast That Shouted Love at the Heart of the World, 1969) и «За гранью» (Over the Edge, 1970); «Партнеры по чудесам» (Partners in Wonder, в соавторстве, 1971); «Новые опасные видения» (Again, Dangerous Visions, 1972); «Приближение к забытию» (Approaching Oblivion, 1974); «Истории птицы смерти» и «Без дверей, без окон» (Deathbird Stories, No Doors, No Windows, 1975); «Странное вино» (Strange Wine, 1978); «Вострясение» (Shatterday, 1980); и «Охота на кошмар» (Stalking the Nightmare, 1982).

Но в 1983 году не вышло ни одной книги, и нового материала тоже почти не было – как и в 1984-м, и в 1985, 1986 и 1987-м. С каждым днем Харлану требовалось все больше усилий, чтобы написать текст длиннее пары страниц. Если ему не удавалось написать рассказ за один заход, то он вообще не мог его закончить, поэтому большинство его рассказов постепенно становились все короче. У него было мало энергии, и она все больше проявлялась в виде гнева, а не эйфории, в которой он пребывал во время нашей первой встречи в магазине «Опасные видения».

Депрессивные эпизоды теперь возникали чаще и длились дольше, и Харлан стал все больше задумываться о смерти. Однажды вечером, когда мы вдвоем сидели наверху в его кабинете, он упомянул о том, что он вынужден «переупаковывать» старые рассказы, издавать их с новыми обложками и названиями, чтобы продавать книги и тем самым зарабатывать на жизнь.

– Я уже несколько месяцев не могу написать новый рассказ.

Когда я спросил почему, Харлан пожал плечами и ответил:

– Мне пятьдесят два года.

Я не понял, в чем тут связь. Многие писатели работали до семидесяти лет и даже дольше.

– Мой папа умер в пятьдесят один год, – сказал он наконец. – Я никогда не думал, что переживу его. Но мне уже пятьдесят два, а я еще жив, и я не знаю, что мне делать.

Вот он.

Шибболет.

Чем ближе он подходил к пятьдесят первому дню рождения, тем больше усиливалась его тревога. Он был уверен, что в любой момент может упасть замертво, совсем как его отец. Боль, которую Харлан испытал, глядя на умирающего отца, не исчезла; она стала еще острее, проявилась в виде возрожденной травмы, дурного предчувствия и навязчивой идеи о смерти. Процесс написания текстов пострадал, так как пострадал сам Харлан. То, что он перевалил рубеж пятидесяти одного года, не только не избавило Харлана от тревоги; отсутствие цели у Харлана даже усилило ее. Он установил предел на горизонте своей смерти, и осознание того, что он еще жив, лишало его мужества. В результате Харлан чувствовал, что сбился с пути.

– И вот что меня убивает, – сказал он. – Месяц, в котором мне исполнилось пятьдесят один, – тот же самый, в котором умер мой папа, тот же месяц, в котором умер Майк [Ходел], а Майку было сорок семь! Так какого черта я еще хожу по земле? Люди обожают свои дни рождения. Но когда я вспоминаю про свой, то могу думать только о смерти. Я думаю о том, как умирал папа, как умирал Майк, и о том, что я в любой день могу скончаться, совсем как папа. Какой-нибудь урод говорит мне: «С днем рождения», а я слышу только одно: «Кто следующий?» И это неправильно. Майк должен был жить, а умереть должен был я. Вот на что я рассчитывал, когда дожил до пятидесяти одного. Я все ждал, когда она придет. Но она забрала не меня, а Майка. Господи, ему было всего сорок семь! Черт побери! А люди спрашивают, почему я не могу писать! При всем при этом? Серьезно?

Я возразил ему; я сказал, что его отца лишила жизни не какая-то огненная рука, которая пишет на небе «мене, мене, текел» [2]. Эту логику Харлан понимал; он сам в течение многих лет убеждал себя в этом.

– Но это не помогает. Я не могу избавиться от внутренней боли, которая говорит мне, что я умру.

В комнате на миг воцарилась тишина, и, пока он смотрел на долину за застекленной дверью, я принял решение. Получив разрешение углубиться в более личную часть его жизни, я – очень медленно, очень мягко, зная, что рискую нашей дружбой, – спросил, не хотел бы он обратиться к психотерапевту.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал я, – но то, что ты описываешь, и то, что я увидел с тех пор, как познакомился с тобой, очень похоже на биполярное расстройство.

Харлан знал, что я пытаюсь ему помочь; только поэтому не спустил меня с лестницы. Но он отказался даже обсуждать этот вариант.

– Я просто устал, вот и все, – ответил он. – Кроме того… слушай, я зарабатываю на жизнь своим мозгом, и да, иногда от него остается гораздо меньше, чем мне хотелось бы, и иногда он слегка набекрень, но я совсем не хочу, чтобы в нем копались разные машины. Одному богу известно, к чему это приведет. Сейчас, по крайней мере, я могу немного писать. Я не хочу рисковать. Если его поломают, я уже никогда не смогу писать.

– Поэтому никаких больше разговоров о психотерапии, – сказал он.

Я кивнул. Но он понимал, что я его обманываю.

20 июня 1987 года. В 9 утра меня разбудил телефонный звонок. Еще не взяв трубку, я уже знал, что это Харлан: все в нашей компании знали, что я пишу почти до трех часов ночи, и Харлан был единственным человеком, которому разрешалось звонить, когда ему вздумается. Любого другого я бы убил на месте.

– Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу, – взволнованно сказал он.

– Не вопрос.

Как у нас было заведено, я согласился еще до того, как он изложил свою просьбу. Мы решили, что я буду играть ту же роль, что и среброволосый киллер в «Крестном отце-2» – человек в черном свитере, черной куртке и черной шляпе, который почти весь фильм молча стоит рядом с Майклом Корлеоне. Когда Майклу было что-то нужно, когда он хотел с кем-то разобраться, он просто кивал человеку в черном. Никаких дискуссий, никаких сомнений, никаких вопросов типа «ты точно этого хочешь?». Желание просто исполнялось.

Поэтому я ответил «Не вопрос» и стал ждать, когда Харлан объяснит, на что я только что согласился.

– Меня задолбали эти мудаки из KPFK, – сказал Харлан.

Выполняя последнее желание Майка Ходела, Эллисон почти два года вел на этой радиостанции программу «25-й час», но интриги и споры с руководством о том, каким должно быть шоу, подточили его силы. Харлан любил Майка и хотел сдержать слово, но уже не мог мириться с бюрократией и цензурой. Днем ранее его чаша терпения переполнилась, и он сказал руководителю станции, что уходит из шоу.

– Я хочу, чтобы ты вел шоу «25-й час», – сказал он.

– А что говорят люди на станции? Разве у них нет права голоса?