Цена вопроса - жизнь! (СИ) - Фелис Кира

В кухне работа по измельчению капусты была закончена, и Ульяна с Марфой были заняты уборкой.

— Ульяна, Марфа, это Никита, отец Матвея, — представила я мужчину. Лица женщин вмиг озарились интересом. Они с нескрываемым любопытством разглядывали гостя.

Мужчина, который до этого нерешительно замер на пороге, нервно теребя в руках снятую шапку, после моего представления сделал глубокий поклон, почти до земли.

— Доброго здоровьечка, — проговорил он тихо, и его голос звучал сдержанно, почти робко. После этих слов он замолчал, словно не зная, что добавить.

— И тебе не хворать, — ответила Марфа, её лицо озарила приветливая улыбка. Ульяна же лишь коротко кивнула, не отрываясь от уборки, но я заметила, как её взгляд скользнул в сторону Никиты, оценивающе и слегка настороженно.

— Пошли, провожу, — махнула я рукой в сторону комнаты, желая поскорее избавиться от этой неловкой паузы. Никита с явным облегчением последовал за мной. Он явно не знал, как вести себя в присутствии незнакомых женщин, и чувствовал себя скованно.

Гриша, завидев нас, негромко поприветствовал, распушив свои чёрные перья. Я подошла поближе и, задумавшись, разглядывая ребёнка, погладила птицу по голове, как кота. Это произошло случайно, но неожиданно пернатому это понравилось, и потом я гладила его уже осознанно, наблюдая, как он довольно щёлкает клювом. Если Никита и удивился наличию у меня ручного ворона, то ничего не сказал. Все его внимание было приковано к сыну, который лежал на кровати, бледный и неподвижный.

Мои слабые надежды на то, что после отдыха мальчику станет легче, разбились о суровую реальность. Он спал беспокойно, его тело время от времени вздрагивало, а на лбу выступили капли пота, от которых волосы прилипли к коже. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, а тело — горячим, как раскалённая печь. Я убедилась в этом, едва прикоснувшись к его лбу тыльной стороной ладони. Сердце сжалось от тревоги: состояние ребёнка ухудшалось на глазах. Если ещё совсем недавно я смотрела на ситуацию с осторожным оптимизмом, то теперь меня охватил страх. Страх за его жизнь.

— Что с ним? — тихо спросил Никита, опускаясь на колени рядом с кроватью. Он аккуратно взял руку сына в свои, но Матвей даже не шевельнулся, словно не чувствовал прикосновения.

— Последствия купания в холодной воде, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от беспокойства. Мозг лихорадочно перебирал возможные варианты действий. — Тебе же ребята рассказали, что с ним случилось? — я даже не спрашивала, а скорее констатировала, будучи уверенной, что мальчишки уже всё объяснили.

В этом мире без привычных мне лекарств приходилось полагаться только на свои знания и интуицию.

— И что делать? — растерянно спросил Никита, вглядываясь в моё лицо с надеждой. — Ему можно помочь?

Видеть сильного мужчину таким сломленным и беспомощным было тяжело. В его глазах читалось отчаяние, а в голосе — мольба. У меня к горлу подкатил комок, и я с трудом сглотнула. Не знать, чем помочь собственному ребёнку, когда его жизнь висит на волоске, — это, пожалуй, одно из самых страшных испытаний.

— Подожди. Есть одна мысль, — сказала я, стараясь говорить уверенно, хотя сама сомневалась в успехе.

Оставив отца с сыном, я поспешила за уксусом. Это было единственное, что сейчас оказалось под рукой. Всегда была далека от медицины, но даже я понимала, что первым делом нужно снизить температуру. Остальное — позже.

— Как Матвей? — спросила Ульяна, когда я вернулась на кухню.

Я расстроено покачала головой и махнула рукой. Подошла к топившейся печке и протянула замёрзшие ладони поближе к огню, грея. Сильно захотелось руки и ноги приспособить куда-то в тепло, а голову, наоборот, прислонить к чему-нибудь прохладному.

— Всё-таки разболелся! У него жар сильный, горит весь.

— Так лихоманка это! — авторитетно заявила Марфа, складывая руки на груди. — Ну, в снег его надо, чтоб остудить, а потом на грудь хорошо бы посадить жабу, чтоб боль прошла. Только где её сейчас найти-то? И кровопускания ещё хорошо помогают, — добавила она, как будто говорила о чём-то совершенно обыденном.

— Правда?! — чуть не подпрыгнула я от изумления. — У вас так лечат простуду?! — оторопела я, отстраняясь от печи и убирая руки от её тепла. — Только не говори мне, что ты это серьёзно! — я уставилась на Марфу, широко раскрыв глаза, отказываясь верить в то, что только что услышала.

— А как ещё-то? — растерянно пожала плечами служанка. — Это же всем известно, — в её голосе звучала непоколебимая уверенность. — Да и то, выживет ли? — добавила она, и её голос дрогнул, а глаза наполнились слезами.

В кухне повисла тяжёлая тишина. Я стояла, пытаясь осмыслить услышанное, и так увлеклась, что вздрогнула, когда в печке с шумом обвалились прогоревшие дрова. От неожиданности я даже подпрыгнула.

— Понятно, — наконец выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается — Лечить буду сама. Ужас какой-то! — твёрдо заявила я, оглядывая присутствующих. В этом мире с медициной явно были серьёзные проблемы, и стало понятно, что надеяться можно только на себя.

Когда принесла в комнату яблочный уксус, разбавленный водой, и начала аккуратно раскутывать Матвея, Никита явно растерялся. Он сделал шаг вперёд, словно собираясь остановить меня, но, встретив мой твёрдый взгляд, замер. Его рука опустилась, и он отступил, хотя в его глазах читалось сомнение. Я, не обращая внимания на его колебания, продолжила свои действия. Слабо сопротивляющийся ребёнок дрожал от озноба, когда я полностью убрала одеяло, обнажив его горячее тело.

— Госпожа, что вы делаете? — тихо спросил Никита, и в его голосе звучала тревога. Он стоял рядом и не понимающе наблюдал за моими действиями. — Надежды поправиться у него уже нет? — на последних словах его голос дрогнул, и он замолчал, чтобы не выдать своего отчаяния.

— Думаешь, что говоришь?! — еле сдерживая раздражение, прошипела я, резко обернувшись к нему. — Лечу я твоего сына. Лечу! С ним всё будет хорошо. Поправится он! — старалась говорить спокойно, хотя сама сомневалась в успехе.

Я никогда не любила давать пустых обещаний, особенно когда не была уверена в исходе. Но сейчас понимала, что Никите нужна была хоть какая-то опора, хоть слабая надежда. В этой ситуации поступить по-другому я просто не могла.

— Никита, у твоего сына высокая температура, и её нужно сбить. Именно этим я сейчас и займусь, — сказала, стараясь чтоб голос прозвучал максимально уверенно. — Сколько на это уйдёт времени, сказать сложно. Температура не спадает мгновенно. Самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это занять себя чем-то полезным и не мешать. Иди помоги Николаю, например, — добавила я, уже возвращаясь к Матвею. — А ребёнку сейчас нужны покой и уход, а не нервная обстановка.

Никита ещё какое-то время стоял рядом, явно борясь с собой. Его взгляд метнулся от меня к сыну, и я видела, как он изо всех сил пытается успокоиться. Наконец, он тяжело вздохнул, развернулся и решительным шагом вышел за дверь. Я осталась одна с Матвеем.

Сколько времени провела рядом с его кроватью, сказать сложно. Минуты сливались в часы, а я продолжала обтирать его тело тряпочкой, смоченной в растворе уксуса и воды, и пытаясь напоить его прохладной водой. Иногда температура ненадолго снижалась, давая слабую надежду, но вскоре снова поднималась, словно насмехаясь над моими усилиями.

Наблюдать за беспомощным ребёнком, слушать его тяжёлое, прерывистое дыхание — это было невыносимо. Каждый его вздох отзывался во мне болью. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть малейший признак улучшения, но тщетно. Ничего не менялось. Он по-прежнему горел, его тело дрожало от озноба, а я чувствовала себя бессильной, несмотря на все свои старания.

За окном угасал короткий зимний день, и густые сумерки затопили комнату, скрывая в полумраке мебель и очертания предметов. Я сидела в кресле, укутавшись в тёплый плед, и, несмотря на тревогу, сон начал одолевать меня. Глаза слипались, мысли путались, и я почти погрузилась в забытьё, когда вдруг почувствовала лёгкие царапины по руке. Открыв глаза, увидела Гришу, который прыгал по подлокотнику, пытаясь привлечь моё внимание. Заметив, что я проснулась, он негромко каркнул и перелетел на спинку кровати, где, к моему удивлению, сидел Матвей. Его маленькая фигурка казалась ещё более хрупкой в полумраке комнаты.