– Ох ё… – выдохнул я, выкарабкиваясь.
– Красава! – Пашка заржал. – Вот это, Ген, жизнь, а?.
Мы вернулись в предбанник, закутались в простыни. Серёга налил нам по кружке из термоса – оказалось, чай с травами. Горячий, на имбире и чём‑то ещё.
– Это тёща, – пояснил Пашка. – Она у меня колдунья. Травы сама собирает.
– Спасибо тёще.
Выпили молча. Дышали.
После третьей бутылки Серёга потянулся за гитарой. Провёл большим пальцем по струнам – прозвенело.
– Ген, помнишь, мы на девятом этаже в подъезде сидели? Когда мать Пашкину прорвало?
– Прорвало? – не удержался я.
– А ты не помнишь? Ну, когда она ему ремнём… – Серёга осёкся, глянул на Пашку. – Ладно, проехали. В общем, мы с тобой тогда песни орали до часу ночи, пока соседи ментов не вызвали.
– А‑а, тогда, – кивнул я, будто вспомнил.
Память Гены молчала плотно. Ну и ладно.
Серёга ударил по струнам. Первый аккорд – и я сразу узнал. «Ой‑ё» «Чайфа». Он запел – голос не поставленный, но искренний, с хрипотцой.
Пашка подхватил со второй строчки. Пел фальшиво, но громко и от души. Я открыл рот и выдал первую строку.
И обомлел.
У Генки был голос. Настоящий. Не Шаляпин, конечно, но – голос. Чистый, в тон. Я удивился так, что чуть сбился, но Серёга подхватил, и мы вытянули куплет втроём.
«Ой‑ё, ой‑ё‑о‑ё…»
Я пел и чувствовал, как резонирует грудная клетка. Макс не пел. Голоса не было совсем. Но вот играть на гитаре умел. А вот Гена как‑то сам знал, куда тянуть. Он же, небось, в школе пел с этими двумя в подъездах.
Мы допели. Серёга отложил гитару, потянулся за пивом.
– Эх, мужики. Вот это душа.
– Серёг, – сказал я. – У тебя струна подсела.
– Какая?
– Вторая. «Си».
– Да ну, – он удивлённо глянул на гитару. – Я сегодня настраивал.
– Дай.
Он протянул. Я взял гитару на колено. Пальцы Гены легли на гриф – и вот тут я осторожно напомнил сам себе: гитару помнит Макс, а не Гена. Играй аккуратно, без фокусов.
Подкрутил колок, взял пробный – «ля минор». Потом «ми». Чисто. Перебрал несколько нот, убедился – строй выровнялся.
Серёга с Пашкой смотрели на меня с явным удивлением.
– Ген, – осторожно начал Серёга. – А когда ты научился‑то?
– Да так, – я пожал плечом. – Пару раз попробовал. В интернете самоучитель смотрел.
– Самоучитель, – протянул Пашка. – Серёг, он «самоучитель» смотрел.
– Да я вижу…
Они переглянулись. В ауре Серёги я видел – смесь удивления и чего‑то тёплого. Пашка искрил оранжевым – без подозрений, просто довольный, что друг что‑то новое показал.
Пальцы были деревянные – тело Гены не знало аккордов, приходилось думать над каждой постановкой. Но я взял пару простых – «Кино», «Звезда по имени солнце». Серёга подхватил, Пашка – с третьей строчки.
«Одеялом лоскутным на ней…»
Допели. Я передал гитару обратно.
– Ты, Ген, у нас прям полон сюрпризов.
– Да ладно. – Я отмахнулся. – Три аккорда.
– Ну уж не три, не в этом суть. Но раньше‑то и одного не знал.
Я пожал плечами. Пусть удивляются. Объяснять, что во мне сидит другой человек – не вариант. Слишком долгая история для пятничной бани.
Ещё один заход в парную – третий, уже тяжеловатый. Зато купель в этот раз прошла легче.
– Ген, – Пашка откинулся к стене, прикрыл глаза. – Ты знаешь, я вот сижу и думаю. Что‑то в тебе изменилось. Сильно.
– В смысле?
– Ну. – Он открыл глаза. – Ты раньше какой был? Ну, извиняй, скажу как есть – пришибленный. В школе ещё ладно, все такие. Но после развода с Маринкой – пропал вообще. Серёга рассказывал, ты как собака битая ходил. Пожар этот, Лёха…
Он запнулся. Я кивнул.
– Нормально, говори.
– В общем. Сейчас – другой мужик. Ходишь ровно, не зажатый. Смотришь в глаза. И сервис этот – я слышал, там у вас серьёзные движения. Ты ж не таким был.
Серёга тихо подпел:
– Пашка прав, Ген. Ты будто заново родился.
Я посмотрел на них обоих. Пиво в руке, рыбий хвост на тарелке, пар ещё выходит из‑под двери парной. Родился заново. Ну, почти в точку, мужики. Ближе, чем вам надо знать. Прям почти в точку.
– Жизнь встряхнула, – сказал я. – Бывает такое. Один раз как следует – и по‑другому смотришь.
– Это да. – Пашка кивнул. – Это я понимаю. У меня после армии так было – вернулся и будто не я.
– Вот‑вот.
Мы помолчали. В этой тишине было хорошо.
Серёга взял гитару, начал тихонько перебирать.
Я смотрел на обоих и чувствовал, как внутри разворачивается какое‑то давно забытое тепло. У Макса были партнёры, коллеги и «нужные люди». Друзей не было. На Мальдивах, когда я тонул, в голове не вспыхнуло ни одного лица, за которое стоило бы зацепиться.
А у Гены – есть. Чужие мне, Пашка этот, которого я еле вспомнил. Но свои – для души, для памяти, для того, что сидит глубже ума. И ко мне эта дружба прилипла, будто я её заработал сам.
– Мужики, – сказал я. – Вот что.
– М?
– Надо так почаще. Не ждать повода. Просто взяли, договорились, посидели. А то так и умрём – каждый в своей дыре.
– Во‑о‑о. – Пашка поднял бутылку. – Вот это речь. За это.
Мы чокнулись.
– Раз в месяц, – сказал Серёга. – Объявляю по службе. Кто сачканёт – штраф.
– Какой штраф?
– Следующую баню с него.
– Принято.
Допили, что осталось. Пиво кончилось, рыба кончилась, силы тоже. В парную я бы уже не пошёл, даже если б заплатили.
Хозяин постучал в дверь:
– Мужики, у вас десять минут.
– Собираемся.
Мы одевались неспеша, переговариваясь. Пашка зевал, Серёга бережно укладывал гитару в чехол.
На улице уже ночь. Небо чёрное, редкие звёзды. Такси подъехало сразу.
– Ну, Генка. – Пашка снова полез обниматься. – Не пропадай.
– Не пропаду.
– Серёг, запиши в свой календарь. – Он ткнул пальцем в Серёгу. – Чтоб этот гад не забыл.
– Записал уже.
Они уехали. Я постоял минуту у забора, глядя, как удаляются красные огоньки. Голова гудела – не от пива, от жара. Тело было как выполосканное. Пустое и лёгкое. Я вызвал себе машину и уже через несколько минут ехал домой.
В кармане брюк лежала бумажка с номером неизвестного авто, которое видела Тамара Ильинична. Я нащупал её пальцами, но доставать не стал. Завтра. Всё завтра.
Сегодня была баня, пиво, рыба, три мужика и гитара. И этого, чёрт возьми, хватит.
Глава 23
Проснулся в семь с хвостом. Тело после бани было ватным, голова с непривычки гудела и от бани и от пива.
Я валялся минут пять, глядя в потолок. На кухне капал кран – надо бы прокладку поменять, всё руки не доходят. Мысль вызвала улыбку, потому что мысль была Гены, не Макса. Вживаюсь.
Встал. Поставил чайник.
Телефон завибрировал, едва щелкнул чайник. Ройтман. В семь двадцать утра. Ну, значит, по делу.
– Геннадий, доброе утро. Не разбудил?
– Нет, Герман Аркадьевич. Не сплю.
– Хорошо. Есть новости, решил не тянуть до обеда. – Он чуть помолчал. На том конце стучала ложечка о чашку. – Семёна вызвали на повторный допрос. Сегодня к десяти.
– Ого.
– Это ещё не «ого». Следователь Тараканова запросила у «Драйв‑Сервиса» полную финансовую документацию за три года. Баланс, книгу покупок‑продаж, первичку по крупным контрактам. Не выборочно. Всё.
Я замер с чайником в руке.
– То есть…
– То есть, Геннадий, она роет не только под Лосева. Она роет под компанию. А значит – под Дроздова как учредителя.
– А Дроздов?
– Нанял адвоката. Из Москвы. Коллегия с Тверской, специализация – экономические составы. Ценник там от пятидесяти тысяч за час, для справки.
Я поставил чайник. Сел на табурет.
– То есть местный юрист его уже не устраивает?
– Именно. – В голосе Ройтмана проскользнуло что‑то вроде удовлетворения. Сдержанного, как у врача, у которого анализы показали ровно то, что он ждал. – Дроздов воспринимает угрозу всерьёз. А это, Геннадий, означает одно. Мы на правильном пути.
