– Понял. Спасибо, Серёж.
– Гена. – Он понизил голос. – Одно скажу. Ты там поосторожнее. Он сейчас будет дёргаться. А когда такие люди дёргаются – начинают делать глупости.
– Знаю.
– Ну, смотри.
Отключился.
Ну что, Олег Константинович, что мы имеем?
Имущество. Бизнес – под следствием. Финансовую документацию выгрузят в ближайшее время, и там, уверен, не одна дыра.
Люди. Семён – на повторном допросе. Местный юрист списан, привезли варяга с Тверской за полтинник в час.
Семья. Жена ездит к кому‑то в хрущёвку, и мне примерно понятно, к кому.
Информационное поле. Статья с двумя тысячами просмотров, которую редактор отказался снять. Для маленького города – почти референдум.
И сам Дроздов. Орёт на редакторов, ходит по администрации с чёрным лицом и дёргается.
Юрист из Москвы от такого не спасет. Может оттянуть, может смягчить, может по каким‑то эпизодам отбить. Но когда разом – пресса, следствие, финмониторинг и накопленное «его не любят в городе» – адвокат уже не боец. Он администратор катастрофы.
Ждать и не дёргаться самому. Серёга правильно сказал – когда такие люди начинают делать глупости, рядом становится горячо. А мне горячо пока не надо. Мне ровно и по плану, маленькими шагами.
В кармане пиликнул телефон. Заказ. Серпухов‑Пущино.
Я натянул куртку. Запер дверь на два оборота.
Жизнь, Петров, идёт своим чередом. А у Олега Константиновича сегодня, похоже, плохой день.
Жалко мне его? Ни хрена не жалко.
* * *
Заказ Серпухов, автовокзал – Пущино. Километров сорок по трассе, тариф нормальный, можно ехать.
Я допил чай, накинул куртку и пошёл к машине.
На автовокзале пусто. Два местных таксиста курят у своих «логанов», глянули на меня без интереса – чужой, не из их касты.
Пассажирка стояла у остановки. Лет тридцать пять, может чуть больше. Куртка не по сезону – тонкая, бежевая. Сумка через плечо, потёртая на углах и большой полиэтиленовый пакет в руке. Всё.
– Пущино? – спросил я через приоткрытое окно.
Она кивнула. Открыла заднюю дверь, села. Сумку поставила в ноги, пакет на колени, обняла его руками.
– Адрес уточните?
– Улица… – она достала телефон, посмотрела, – Лесная, четырнадцать. Частный сектор.
– Понял.
Я тронулся.
В салоне сразу стало тесно. Не от неё – от того, что мне выдал интерфейс. Я даже на руль крепче навалился, чтоб удержать прямую.
Вокруг неё ходила бурая муть. Густая, как непромешанный кофе на дне чашки. И эта муть постоянно подсвечивалась изнутри короткими ледяными вспышками. На языке у меня сразу появился привкус – такой, когда лимонную кислоту лизнёшь, а потом запьёшь водой из крана. Мерзкий.
А под всем этим, у самого основания, чёрное. Не вспышками. Ровно. Так бывает, когда человек сам себе уже всё сказал и сказанное не пересматривает.
Я сглотнул.
Ну, Петров, поехали. Сорок километров с таким в одной коробке.
Выехали на трассу. Включил поворотник, перестроился во второй ряд. Скорость – девяносто, аккуратно, без рывков. Бензин последний раз заправлял вчера, хватит.
Минут пять она молчала. Потом кашлянула.
– Простите. А можно… радио потише? У меня голова.
– Конечно.
Я приглушил. До этого фоном бубнила какая‑то программа про дачников. Стало слышно, как шумят колёса.
Она снова замолчала. Я в зеркало глянул – сидит, смотрит в окно. На щеке полоска – то ли слёзы, то ли свет так отражается.
– Домой едете? – спросил я ровно. Не лез, просто – чтоб человек заговорил, если хочется.
– Можно и так сказать, – она слегка дёрнулась. Не сильно, но заметно. – Восемь лет не была.
– Долго.
– Да.
Помолчала. Я не давил.
– Я в Краснодаре жила, – сказала она вдруг. Голос ровный, но в нём что‑то надтреснутое. – Уехала после… после одного разговора. С матерью. Мы тогда так… – она запнулась. – Я ей таких слов наговорила, что до сих пор по ночам прокручиваю. И она мне.
Я молчал.
– А сейчас она слегла. Соседка позвонила. Мама сама – нет. Соседка.
Привкус во рту усилился. Через закрытое пространство гнало её состояние мне прямо в нёбо.
– Как вас зовут? – спросил я.
– Меня?
– Угу.
– Лена.
– Лена, я Гена.
Она кивнула в зеркало. Маленький такой кивок, без улыбки.
Прошли километров пятнадцать. Она снова заговорила – сама, я не тянул.
– Я там… в Краснодаре. Замуж вышла через год. Думала – ну вот, своя жизнь. – Она усмехнулась. Усмешка у неё вышла кривая, ушла куда‑то в сторону. – Своя жизнь. Он пил. Я терпела. Потом узнала, что у него… ну, есть вторая. С ребёнком. А я как раз… – она замолчала.
Я держал руль. Не перебивал.
– А я как раз была беременна. И я… я не оставила. – Это она сказала в окно, не мне. – Решила, что одна не вытяну. Денег нет, работы нормальной нет, мать далеко. И сделала.
В зеркале я увидел, как у неё дёрнулись плечи. Один раз. Она тут же зажала рукой рот, отвернулась сильнее.
– Извините.
– Да чего извиняться.
– Я матери ничего не сказала тогда. Ни про мужа, ни про… это. Я ей вообще ничего не говорила восемь лет. Деньги долбаные занимала у всех подряд. Отдавала с зарплаты по копейке.
Я кашлянул.
– А мама? – спросил я. – Что соседка сказала?
– Инсульт. Не первый, оказывается. Был ещё один, года два назад. Я не знала. Соседка только сейчас рассказала – «Лен, ты бы приехала, мать‑то совсем плоха». А я… я даже не знала про первый.
Замолчала. Я тоже молчал.
Дорога делала плавный поворот. Я сбросил до восьмидесяти.
– Я ей даже на день рождения не звонила. – Голос стал тише. – Я ей вообще не звонила. Восемь лет. Думала… думала, она трубку не возьмёт. После всего, что я тогда наговорила. А оказывается – взяла бы. Соседка сказала, мама мой номер наизусть знала. Но не звонила. И всё ждала.
Я молчал.
Что тут скажешь. У меня самого в горле комок – откуда он там взялся, я разбираться не стал.
Километров за десять до Пущина она перестала говорить. Просто сидела и смотрела в окно. Бурая муть стала плотнее. Чёрное у основания – тоже. Привкус во рту стал усиливаться.
В голове крутилось разное. Бабушка моя в Дубках. Зинаида Павловна. Я ведь тоже в той, прежней жизни не каждый месяц звонил. А она ждала. Каждый раз.
Я моргнул. Вернулся на дорогу.
– Гена, – сказала она вдруг. – Гена, остановите.
– Тошнит?
– Нет. Развернитесь. Пожалуйста.
Я в зеркало. Она прижимала ладонь ко рту. Глаза мокрые, но это не от тошноты – другое.
Включил аварийку, прижался к обочине. Заглушил.
– Лена.
– Я не могу. – Сказала это в ладонь. – Не сегодня. Поедемте в гостиницу. Я завтра. Я завтра соберусь и пешком дойду. Не могу сегодня, не могу её видеть, не могу…
Замолчала, потому что дыхание сорвалось.
Я сидел, держал руки на руле. И думал – а кто я такой, блин, чтоб ей что‑то говорить? Таксист. Мужик в куртке. Она меня пол часа как знает. Поэтому и выговорилась.
А потом подумал – ну а кто, если не я. Других тут нет.
Я обернулся. Не через зеркало – по‑настоящему, повернулся всем корпусом, насколько позволяли ремень и поясница Гены, которая на такие повороты реагирует обиженно.
– Лена. Послушайте.
Она замотала головой.
– Послушайте. Я ничего вам не навязываю. Скажете – развернусь и отвезу в гостиницу или куда захотите. Только послушайте сначала.
Она замерла. Ладонь от рта не убрала.
– Вы сейчас боитесь не того, что мама вам скажет. Слова – это ерунда. Вы боитесь её глаз. Что она на вас посмотрит, и вы в её глазах увидите себя. Ту самую, которую сами в себе восемь лет ненавидите.
У неё дрогнули пальцы у рта.
– Только мама – она не зеркало, Лена. Она вас всю вашу жизнь любила. И эти восемь лет – тоже. Молча. Каждый день. Соседка же сказала – номер наизусть знает. Это что значит? Это значит, что она вас ждет, она вас не вычеркнула. Ни на день.
