Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр

Доказательство.

Доказательство того, что кто-то пытался меня убить.

Мать задышала ртом — один раз, два раза, — как человек, который только что увидел, насколько близко его сын был к смерти.

Потом проглотила эмоцию, выдохнула медленно и вернулась в деловой режим.

Окунула тряпку в горячую воду, отжала, начала осторожно промывать раны.

Я морщился. Вода жгла, особенно там, где кожа была содрана до мяса. Но не стонал. Не дёргался.

— Не перетягивай сильно, — сказал я тихо, глядя на свои руки. — Мне завтра ими работать.

Мать посмотрела на меня, кивнула. Промыла обе руки, нанесла что-то вязкое и горькое — травяную мазь, которую она делала сама — и начала перематывать запястья полосками ткани.

Не туго. Достаточно, чтобы защитить раны, но не сковывать движения.

— Завтра снимешь, — сказала она, завязывая последний узел. — Промоешь ещё раз. И снова намажешь.

Я кивнул.

Мать встала, вытерла руки о фартук, пошла к печи.

Вернулась с деревянной миской — хлеб, солёная рыба, остатки каши. Скудная еда. Очень скудная.

Поставила миску на стол.

Потом принесла маленький узелок — тряпицу, завязанную в угол. Положила рядом с миской.

Развязала.

Внутри — ничего.

Пусто.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то, что она не сказала вслух:

«Вот всё, что есть».

Я кивнул, фиксируя факт без истерики.

Резервов нет. Еды — на два дня, может три, если экономить. Денег — ноль. Снастей — ноль. Товара на продажу — ноль.

Финансовый и логистический ноль.

— Ты им сказал, что у нас нечего брать? — спросила мать тихо, глядя на пустой узелок.

Я покачал головой.

— Им этого не надо знать.

Пауза.

— Если они будут думать, что у нас есть что терять, — добавил я, — они не полезут сразу. Будут ждать, пока я заплачу. А пока они ждут — я работаю.

Мать смотрела на меня долго, изучающе.

— Ты говоришь, как купец, — прошептала она наконец.

Я пожал плечами.

— Я говорю, как человек, который хочет выжить.

Я взял краюху хлеба, откусил. Жевал медленно, думая.

— Без снастей я никому не нужен, — сказал я вслух, формулируя проблему. — Ни рыбакам, ни купцам, ни лоцманам. Снасть — это мой инструмент. Без инструмента я ничто.

Мать кивнула.

— Снасти нам в Слободе не продадут, — продолжил я. — Касьян через мытника, наверное, уже всем сказал. «Не давать Мирону снасть. Не давать работу. Не давать кредит».

Мать подтвердила:

— Скажет «не давать» — не дадут. Люди жить хотят. Никто не станет против дома Авиновых.

Я кивнул.

— Значит, снасть брать не здесь. — Я говорил медленно, собирая мысли в систему, как Глеб собирал логистические цепочки. — Мне нужно место, где мне продадут, не спрашивая у него разрешения. И где заплатят серебром за работу, тоже не спрашивая.

Пауза.

— И это надо сделать завтра, — добавил я тихо.

Мать села напротив, обхватив себя руками.

— Может, пока спрячемся? — предложила она неуверенно. — У дядьки в Верхней Слободе? Переждём?

Я покачал головой — резко, жёстко.

— Если уйдём — придут и опечатают дом. Потом скажут: «в бегах, долг не платит». И заберут всё — избу, лодку, причал — в счёт долга. — Я посмотрел на мать в упор. — Исчезнуть — это признать поражение. Это дать им всё без боя.

Она замолчала, обдумывая, потом спросила:

— Может, продать лодку?

Я посмотрел на неё — долго, молча.

Потом сказал:

— Не продам.

Тон получился жёстче, чем я хотел.

— Лодка — это не вещь, мама, — продолжил я, медленно, отчеканивая каждое слово. — Это мои руки. Продать лодку — всё равно что отрубить себе кисть и надеяться потом жать тесто.

Она моргнула, не понимая аналогию полностью, но чувствуя её силу.

— Без лодки я ничто, — добавил я тише. — Ни рыбак, ни лоцман, ни работник. Просто калека, которому можно приказывать таскать мешки за медяк. Я не продам лодку.

Мать смотрела на меня долго — изучающе, как будто увидела меня впервые за много лет.

— Ты изменился, — прошептала она наконец.

Я не ответил.

Потому что она была права.

Мирон Рыбец — тихий, забитый, незадачливый парень, который боялся конфликтов и мечтал только о том, чтобы его оставили в покое — умер на той лодке в реке.

На его месте был Глеб. Глеб, который умел вести переговоры. Глеб, который видел логистические цепочки. Глеб, который не паниковал, а строил планы.

Но я не мог ей этого сказать.

— Старый долг закрыт, — повторил я вместо этого, возвращаясь к фактам. — Новый — десять рублей серебром. Семь дней — это не «сейчас». Это работа. А работать я умею.

Мать молчала, переваривая логику.

Потом медленно кивнула.

— Ты теперь старший в доме, — сказала она тихо. — Решай.

Это не было капитуляцией. Это было признанием.

Я стал главой семьи. Защитником. Стратегом.

Мать и сын — рабочая бригада. Без сантиментов. Без иллюзий.

Я доел хлеб, запил квасом, встал.

Подошёл к двери, проверил засов — тяжёлый, надёжный, на месте.

Вернулся к столу, но не сел обратно на лавку у стены.

Сел лицом к двери.

Позиция охраны.

Мать заметила, но ничего не сказала: просто кивнула и пошла к своему углу готовиться ко сну.

Тишина.

Снаружи — ночная Слобода. Глухо. Изредка слышны приглушённые шаги, далёкие голоса, лай собаки.

Я сидел, глядя на дверь, слушая.

И тут — стук.

Не громкий. Не паника. Уверенный, нагловатый стук.

Тук.

Пауза.

Тук-тук.

Мать замерла у печи, обернулась ко мне — глаза широкие, испуганные.

Я поднял руку: «тихо».

Встал медленно, бесшумно.

Подошёл к двери, не открывая засов.

— Кто? — спросил я негромко, но чётко.

Пауза.

Потом — голос. Молодой. Мальчишеский. Но с хитрецой.

— Мирон? Это я, Егорка. Из монастыря. Открой, надо поговорить.

Я замер.

«Егорка. Монастырь».

Первое упоминание того самого места, о котором я думал перед сном.

«Не соседка. Не случайный прохожий. Кто-то уличный. Наглый. И — из монастыря».

— О чём говорить? — спросил я, не открывая дверь.

Смех за дверью — лёгкий, почти дружелюбный.

— О твоих снастях, Рыбец. Я знаю, где они. И знаю, кто тебе может их вернуть.

Пауза.

Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я стоял, глядя на засов, взвешивая.

«Егорка. Монастырь. Снасти».

«Слишком удобно. Слишком вовремя».

«Но выбора нет».

Я медленно отодвинул засов.

Открыл дверь.

На пороге стоял парень — лет шестнадцати, может, семнадцати. Худой, жилистый, в потрёпанной рубахе и штанах, заправленных в истоптанные лапти. Волосы рыжеватые, всклокоченные. Глаза хитрые, живые, быстрые — как у хорька.

Он улыбался — нагло, но не враждебно. Как человек, который пришёл по делу и знает, что его здесь ждали.

— Ну что, утопленник? — сказал он вместо приветствия. — Слышал, тебя на Перекате едва не скормили рыбам.

Я перекрыл собой дверной проём, не впуская его внутрь, не отступая.

— Кто ты? — спросил я холодно. — Шнырь касьянов?

Парень фыркнул, качнул головой.

— Касьянов? Да я бы ему в глаза плюнул, если б не боялся, что дядька мой потом за это получит. — Он сплюнул в сторону. — Я Егорка. Из монастырской артели. Работаю на отца Серафима, через дядьку. А к Касьяну отношусь так же, как и ты — никак. Враг моего врага, понял?

Я смотрел на него молча, оценивая.

Голос — искренний. Поза — открытая, руки на виду. Но глаза — быстрые, оценивающие. Мелкий хищник. Ищущий выгоду.

— Чего хочешь? — спросил я.

Егорка перестал улыбаться. Лицо стало серьёзным, деловым.

— Касьян обманывает на расчётах, — сказал он прямо. — Каждый раз. Мерник у него дырявый — всегда в минус выходит. Обещал пять серебром за месяц — дал три. Обещал три — дал полтора. А если начинаешь качать права, говорит: «Не нравится — иди. Другой найдётся».