Золотко партии (СИ) - Номен Квинтус

Ночью в арендованном неподалеку от гостиницы небольшом баре мы отсняли как раз «самое начало» фильма, с Гердтом в главной роли (то есть в главной в данном эпизоде), а «массовкой» тут выступили два местных студента, которых я увидела в окружающей съемочную группу толпе и пригласила поучаствовать (предложив по двадцать баксов каждому за получасовую съемку после полуночи плюс бесплатный ужин). Рано утром я пинками подняла Рерберга (на этот раз мне удалось его в качестве оператора взять) и отправила его снимать Сент-Луис с вертолета, пояснив, что «пейзаж мне для титров потребуется», а в девять мы уже приступили к съемкам «домашних» эпизодов. На главную роль я все же решила взять Игоря Старыгина: он мальчик светлый, да и по возрасту для фильма подходит, а его «домашнюю» подругу играла Маша Стерникова. А отца — Василий Лановой, мать — Люсьена Овчинникова, ну а Наташа Селезнева теперь изображала любимую сестру героя. А я по ходу съемок фотографировалась для плакатов: в местной типографии пообещали их через день уже в полном формате напечатать. Конечно, платить за такую печать пришлось… много, но пока еще деньги были.

В ресторане гостиницы я услышала, как Владимир Басов объясняет недоумевающим членам съемочной группы:

— Даже не думайте, все равно мы узнаем, что Гадина снимает только после того, как фильм выйдет.

— Но я даже не понимаю, что на съемках говорю! — Люсьена Ивановна действительно при этом выглядела, мягко говоря, очень недовольной.

— А тебе и понимать не надо, тебе нужно только рот правильно открывать.

— Елена Александровна говорила, что фильм будет вообще американский, — замети сидящий рядом Лановой, которого вся страна после «Принцессы Турандот» называла исключительно «Вася величество», — так что мы можем и не узнать, о чем будет фильм. А это будет обидно…

— За такие командировочные с этим можно и смириться, — хмыкнул Вячеслав Невинный. — Но это будет действительно обидно, и я попрошу Елену Александровну нам все же кино потом показать с переводом.

— А почему нам платят по сто двадцать долларов в день? — поинтересовалась Селезнева. — Я узнавала, и мне сказали, что командировочные в США считаются как какой-то процент от зарплаты посла и должны быть около восемнадцати долларов…

— Это — Гадина, у нее еще и аргентинский паспорт есть, поэтому она платит сколько захочет, — ответила ей Касаткина.

— И вообще она советских артистов по заграницам возит просто потому, что хочет устроить им приятный отпуск, — добавила Борисова. — Они специально выбирает тех, кого считает талантливыми, так что все мы тут должны просто гордиться, что она нас выбрала. Ну и мнение ее постараться оправдать…

— А почему тогда она меня взяла? — очень удивился Старыгин.

— Ты тем более гордиться должен: у Гадины невероятное чутье, она сама гений и таланты чувствует… не буду уточнять чем, — хохотнул Басов. — Но, молодой человек, должен предупредить: эта милая девушка, если вы ее надежд не оправдаете — потом уже, на съемках она из вас ваши таланты полностью достанет и напоказ выставит — она может и обидеться. А это, между прочим, означает, что карьера ваша на этом скорее всего и закончится.

— Это как?

— Это очень просто. Помните ту рыжую певичку, еще говорили, что ее от Советского Союза в Сопот собираются направить? А Гадине она чем-то не угодила — и все, теперь ей сцены выше кабацкой не видать: пластинок выпускать «Мелодия» не будет, на телевидение ее тоже никто и ни за что не пригласит…

— Давит конкурентов?

— Молодой человек, — по-настоящему возмутилась Борисова, — вы хоть думаете что говорите? Какие у Гадины нашей могут быть конкуренты? Она наоборот старается молодежь везде продвигать, и в Сопот какую-то девочку возила совсем молодую — а сама там пела потому что девочка простудилась и петь не могла. В этом ирландском танцевальном концерте она выступала лишь потому, что основная исполнительница ногу вроде вывихнула. Но вообще-то она на сцену сама выходит только когда, когда или что-то с выбранным им человеком случается, или просто она не может найти того, кто сумеет все исполнить так, как она хочет. Мне уже несколько человек говорили, что на самом деле она очень ленивая и всегда старается работу на других людей переложить.

— Юленька, — прервал ее Владимир Павлович, — она, вся из себя ленивая, третьи сутки по двадцать часов работает! Мы-то спать идем, а она в студию, специально же передвижную сюда пригнала.

— Что мое мнение укрепляет: она старается фильм закончить уже через две недели чтобы потом вообще ничего не делать! Наша Гадина горы ради этого готова свернуть…

Ну что, я уже стала «нашей Гадиной», что не может не радовать. И насчет двух недель все же Юлия Константиновна явно погорячилась: я хотела фильм не больше чем за десять дней сотворить. И это сделать было не особенно и трудно: все же сервисные компании Голливуда были пока еще именно американскими, Вася нанял сразу две, и одна обеспечивала всю «техническую поддержку съемочного процесса», а другая пригнала свою передвижную лабораторию и все снятое вообще за пару часов проявляла. А я в студии этой лаборатории сразу и монтаж проводила…

А еще Вася деньги напрасно тратить не хотел и, кроме двух красных кабриолетов, приобрел еще три машинки этой же модели, только вконец разбитые, что обошлось ему долларов в пятьсот. С них аккуратно срезали крыши, оставшееся перекрасили в красный цвет, из двух кусов мятого железа сварили один, издали который был на целую машину похож (и именно это творение неведомых автомастеров, изготовленное в небольшом гараже в Финиксе, мы потом сбросили в пропасть). А все съемки закончили вообще за неделю, но еще три дня я гоняла актеров в студии звукозаписи. И, как и рассчитывала, фильм сотворила ровно за десять дней. За десять суток — а затем всю команду перевезла в Хьюстон и там отправила за покупками в забавный магазин под названием «Foley’s». Предупредив, что каждый может себе накупить чего захочет, но в самолет я разрешу погрузить не больше, чем центнер багажа на рыло. И, хочу отметить, ни один из членов бригады даже близко к обозначенному рубежу не приблизился…

Я сама в этом магазине тоже впервые в жизни побывала, но мне про него отец рассказывал: он в эти времена представлял из себя «последний оплот самоуважения белых американцев». Магазин был четырехэтажным, все четыре этажа были совершенно одинаковыми и на каждом в одних и тех же местах продавались одни и те же вещи. И на первом цены на все были даже, пожалуй, ниже чем в каких-нибудь дискаунтерах, на втором вещи продавались по нормальным ценам, на третьем, где уже бегали продавцы, готовые всячески услужить покупателям, цены были раза в два выше, чем на втором, а на четвертом то же самое стоило уже впятеро дороже — но тут покупателей разве что не облизывали. И американцы выбирали этаж для покупки в соответствии с тем, «насколько они себя сами уважали».

По публике это было заметно: на первом этаже народу было много, но в основном там мелькали черные и смуглые физиономии, на втором этаже народ бродил в основном белый. На третий я не пошла, всю команду именно на второй и завела — и тут, как ехидно заметил Капелян, «случилось чудо»: я заинтересовалась пластиночным отделом, а меня одна из продавщиц узнала: тут ведь и мои «Шедевры» на полке стояли, с портретом. Девочка сначала уточнила, я это или не я, потом отбежала, набрала пачку пластинок (оказывается, тут их около десятка было) и попросила на альбомах автографы ей оставить. Ну, мне-то не жалко — однако к девочке подошла сердитая тетка (видимо начальница) и у них произошел короткий, но жаркий разговор. А когда я подошла к кассе (своим я перед этим сказала, что все их покупки оплачу), ко мне подошел высокий мужчина в строгом костюме, представился управляющим этим заведением и объявил, что в честь посещения универмага лично госпожой Гадиной для меня объявляется скидка на все товары в девяносто процентов. А затем тихо добавил:

— Мисс Гадина, если вы просто постоите полчаса у отдела пластинок на третьем этаже, все ваши покупки будут бесплатными…