Оторва. Книга 8 (СИ) - "Ортензия"

К этому добавилось изящное обручальное кольцо, и на этом мой аппетит сделал остановку.

— Три тысячи четыреста девяносто два рубля, — выговорила продавщица и уставилась на меня, словно в надежде, что я откажусь.

Я раскрыла сумочку, надорвала упаковку и отсчитала тридцать пять купюр.

Дама пересчитала их два раза и почему-то снова глянула на генерала.

— Коробочки не беру, слишком громоздкие, — сказала я, — мне их некуда засунуть, а вот мягкие мешочки — это обязательно.

Вернулись в салон красоты, где Мария Александровна и в самом деле управилась минут за семь. Застегнула серёжки и произнесла с выдохом:

— Очень красивые, и тебе идут, — сказала она. И принялась вновь разворачивать мою голову в разные стороны. — Ну всё, ты готова, можешь смело идти и покорять.

Кого покорять не озвучила. Всё-таки генерал стоял рядом.

Он уже поднялся с кресла, но я его остановила и обратилась к Марии Александровне:

— Сделайте мне, пожалуйста, на левом ушке ещё две дырочки, — я показала золотые гвоздики, — и воткните их туда, пожалуйста.

И опять две пары глаз уставились на меня, как на ненормальную.

В прошлой жизни я так ходила, и что? По-моему, выглядела просто очаровательно.

— А почему в левом? — спросила Мария Александровна, так как генерал, по моему понятию, потерял дар речи.

А ведь хотела ещё пирсинг на животике сделать, но вовремя передумала, решив, что потом как-нибудь, в менее опасном месте. К тому же побоялась, что у обоих внезапно тик начнётся.

— Так в правом — это для карьерной лестницы, а в левом — на удачу в любви, — легкомысленно отозвалась я.

Лучше бы промолчала.

— А что? — сказала через несколько секунд, напомнив слова генерала, а то побоялась, что они мне начнут тыкать комсомолом. — Совершать подвиги можно, а покупать золотые украшения и носить их — нельзя?

Подвеска была слишком большой, это точно для органного зала или балета, а вот кулончик на тонкой цепочке, браслет и колечко я добавила к своему антуражу.

Старый еврей в ателье меня удивил. Не ожидала, что такие тоже работали в КГБ, но, вероятнее всего, я ошибалась, и он был обычным фотографом. Главное, что дело своё знал на все сто.

Генерал прикрепил мне ещё одну медаль рядом со Звездой, так подумала изначально. Оказалось, комсомольский значок на красной колодке, но выглядел как реальная награда.

— Почётный знак ВЛКСМ, — пояснил генерал, — завтра в десять утра вас ждут в Комитете комсомола и торжественно вручат, но на фото пусть присутствует.

Я кивнула и подумала: «Если не останавливаться на достигнутом, то иконостас через месяц будет больше, чем у Тыгляева».

Фотограф стоял в трёх метрах от меня, цокал языком и командовал:

— Два дюйма вправо, на полдюйма подними голову вверх, на четверть дюйма опусти. Не дышать. Какая эффектная девушка и Герой Советского Союза!

— А можно на комсомольском билете тоже поменять фотокарточку? — спросила я у генерала, когда мне разрешили подняться со стула. — А то сами видите разницу.

Николай Игоревич вздохнул и забрал комсомольский билет с собой.

Вот приятно, чёрт возьми, когда у тебя на побегушках целый генерал, хоть и удивительно. Могли ведь доверить такую почётную миссию кому-нибудь рангом пониже.

Брежнев произносил какую-то речь, стоя во главе стола. Все присутствующие тоже стояли с рюмками в руках и внимательно слушали.

Увидев меня, Леонид Ильич умолк, поставил свою рюмку на стол и, поправив очки на носу, уставился в мою сторону.

И все тут же развернулись, заинтересовавшись, куда смотрит Генеральный секретарь.

Гоголь отдыхает.

— Ева? — ещё раз поправив очки, произнёс Леонид Ильич. — Вот уж Мария Александровна расстаралась. Я тебя не узнал. Вроде ты, а вроде не ты. Товарищи, — тут же переключился он, — Ева, проходи на своё место. Позвольте представить, кто ещё не знает, девушку, которая пилотировала тот самый горящий самолёт и умудрилась чудом посадить его, не разрушив до основания, и спасла всех пассажиров, а это более чем сто восемьдесят человек.

Пока я добралась до стола, все уже, опустив рюмки, активно аплодировали.

Ну вот она — минута славы. Я взяла в руку рюмку Владислава Николаевича, которую он, как и все, поставил на стол, и одним махом опрокинула содержимое в рот.

Глава 12

В зале наступила тишина. Никто не успел поднять бокальчик, а Бурундуковая уже тяпнула. Полный афронт мог получиться, если бы в рюмке оказалась водка.

Вот только этот гад недоношенный, Владислав Николаевич, в тару себе налил обыкновенной минералки. Хотел за моё здоровье простой воды выпить. Ботаник хренов.

Я опустила рюмку на стол и, выдохнув, сказала:

— Пока причёску делали, ужас как устала, и пить хотелось невмоготу. Минералка, — я указала на бутылку, стоящую на столе, — Ессентуки.

Народ начал перешёптываться, а один самый неверующий поднял рюмку и принюхался. Не обнаружив знакомого запаха, он громко сказал:

— Позвольте, Владислав Николаевич, но ведь это ваша посуда. То есть вы нас уже больше часа за нос водите. И как это понимать? Нет, вы только гляньте на него. А ещё громко поддерживал.

Ботаник промямлил что-то неразборчиво, пытаясь высказать в свой адрес оправдательные слова, но тут кто-то стал колотить ложкой или вилкой по графину, и все замолчали, повернув головы в сторону генерального секретаря.

Сначала они выпили за Бурундуковую, потом за Еву, потом за обоих и перешли к комсомолке, спортсменке и далее по списку.

К тому времени, когда они стали пить за будущее комсомола, я уже наелась. Мне принесли графин с вишнёвым компотом, и стащить рюмку у кого-нибудь я не пыталась. Момент прошёл. Но за Владиславом Николаевичем теперь следили внимательно сразу несколько человек и отнекиваться ему не давали.

Сколько прошло времени, я не знала, но наверняка не меньше часа, когда вновь появился генерал и поманил меня за собой.

Первым вручил красную книжицу, на которой золотыми буквами было написано: «Герой Советского Союза». Сверху герб СССР.

— Потом рассмотришь, — сказал он, когда я её раскрыла.

Ага, потом. Мне же любопытно. Сама медаль с левой стороны вверху, снизу новая фоточка и круглая печать. Справа большими буквами: «За мужество и героизм». Вот могут нормально написать, когда есть желание. Совсем другое дело. Сразу всё ясно. Предъявишь, и никто не будет задаваться вопросами: за что и почему.

— Фотография обычно сюда не клеится, — сказал Николай Игоревич, — но в вашем варианте решено было это сделать. Паспорта у вас ещё нет, а это почти удостоверение личности. Чтобы не нужно было носить ещё один документ.

Правильное решение, тем более что и фотография получилась шикарной. Плохо, что чёрно-белая, но и так я на ней отпозировала на пятёрочку.

Орденская книжка и комсомольский билет. Причём сам билет остался тот же, а вот фоточка была новая, и в верхнем углу добавилась маленькая треугольная печать, вероятно, типа: «Исправленному верить». Я же, сколько ни всматривалась, не нашла место соединения.

Джигарханян в роли «Горбатого» говорил, что на Петровке, небось, целый отдел шлёпает документы разных мастей. Он даже не предполагал, как они это делают быстро и качественно. Не подкопаешься.

— И папка, — закончил генерал, — здесь листы награждения, справка по положенным льготам и грамота. Желаю успехов, — он улыбнулся и по-дочерни обнял меня. Ласково и нежно. И даже козырнул перед уходом.

— Спасибо, — пробормотала я ему вслед.

Когда я вернулась, про меня уже никто не помнил. Беседовали между собой. Пили, закусывали, но, что любопытно, пьяным не увидела никого, а ведь все в возрасте. Хорошая тренировка была у партийных работников.

Отвлекла на пару секунд Владислава Николаевича, попросив засунуть папку ему в портфель. Хотелось прогуляться, и таскать её подмышкой не было никакого желания.

— А ты куда собралась? За нами через час машина будет, — сказал он, увидев, что я осталась стоять.