— Боярин, — перебил Бек, и толмач затараторил вдогонку, — окажи честь, зайди ко мне первым. После того, что я видел сегодня, у меня…
Они оба осеклись и посмотрели друг на друга. Воздух между ними будто наэлектризовался. Венецианец чуть приподнял подбородок. Османский посол прищурился. Что тут скажешь, два врага, чьи страны режут друг друга, не хотели уступать друг другу ни в чём.
Вот только я чуть не заржал, видя, как всё быстро поменялось. Каждый понял, что орудия пойдут обоим, и каждый теперь рвётся выторговать себе кусок пожирнее.
В этот момент Лёва за моей спиной хмыкнул. Видимо хотел посмотреть, как я буду выкручиваться из этой ситуации.
Я постоял ещё немного, давая обоим послам как следует прочувствовать всю неловкость момента. Каждый держал меня и ждал, что я выберу его. А я не собирался выбирать ни того, ни другого.
— Господа, — сказал я, и толмачи начали переводить, — Раз уж дело у нас с вами одно и условия для обеих стран равны, предлагаю говорить вместе. За одним столом.
Антонио поморщился. Бек, наоборот, чуть склонил голову, ему такая прямота, казалось, пришлась по душе. Вроде, на востоке вообще любят, когда торгуются открыто, а не шепчутся по углам.
В итоге они поступили так, как я предложил, и мы прошли в большую горницу.
— Значит, так, — начал я. — Пять орудий светлейшей республике, пять — султану. Цены я вчера назвал, как и обязательный к выполнению пункт касательно мастеров.
Бек выслушал перевод и спокойно кивнул. Мастеров привезёт, цена его не пугает — у султана казна потолще нашей будет. А вот Антонио подобрался.
— Боярин, — заговорил он, — я снова скажу то, что говорил вчера. Это нечестно. Мы с тобой одной веры. Христос на кресте один и для тебя, и для меня. А ты ставишь нас вровень с теми, кто церкви наши под конюшни переделывает. Вспомни Царьград. Пятнадцать лет всего прошло, как Софию в мечеть обратили. И ты их орудиями кормишь?
Я отпил вина, что специально для меня принесли венецианцы. И честно, мне было совершенно не стыдно его пить.
— Антонио, — сказал я, — год нынче от Рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят восьмой. Царьград пал в пятьдесят третьем, ты прав. И где была светлейшая республика, когда стены его ломали? Я тебе скажу. Венеция торговала. Корабли ваши стояли в Золотом Роге и считали барыш. Помощь пришла с опозданием на год и в количестве, на которое и плюнуть жалко.
Толмач переводил Беку, и я заметил, как у того дрогнули губы. Понравилось.
— Это не так просто, — начал было Антонио.
— Это никогда не просто, — перебил я. — Я говорю, что каждый держит свою стену. И вы держали свою. А когда татары жгли Рязань и Владимир, когда уводили наших баб и детей в полон на ваши же галеры гребцами. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Заметь, под вашим хлыстом! То, никто из Рима и Венеции к нам не побежал на помощь. Так отчего я теперь должен вам кланяться и продавать себе в убыток?
Антонио молчал, и на его лице заиграли желваки.
Настала тишина. Я уже понял, что Дож и сенат отправили Антонио к нам, не наделив особыми правами. И, возможно, венецианец хотел бы согласиться на моё условие, но не мог.
— Вот что я тебе предложу, Антонио. — Он поднял глаза. — Я понимаю, что Дож и сенат сидят далеко и за словами твоими не видят моих орудий. Им трудно платить за то, чего они не щупали. Поэтому продам тебе одно орудие. Увезёшь его в Венецию, покажешь сенату. Пусть смотрят, пусть стреляют, пусть считают. И коли решат, что им такое оружие надобно, вернёшься. С деньгами за остальные четыре и с мастерами.
Толмач перевёл это и Беку. И было даже хорошо, что османский посол услышал это. Так он не подумает, что мы за его спиной сговариваемся.
Антонио долго думал.
— А цена за это одно? — спросил он наконец.
— Как я уже говорил, четыреста рублей серебром.
Он медленно наклонил голову.
— Хорошо, я согласен, боярин. Это… разумно.
— «Ещё бы не разумно», — подумал я. По-другому ему домой ехать не с чем.
Тут уж Бек заёрзал. Понял, что венецианец увезёт одно орудие, и забеспокоился, как бы не остаться в дураках.
— А мы, боярин? — спросил он через толмача. — Какие для нас условия?
— А вам, Сулейман-бек, и ждать по большому счёту незачем, — подумав сказал я. — Ты мне твёрдое слово дай, что мастера до холодов прибудут. Как и то, что пристроишь три десятка людей, что я пошлю на твои верфи, учиться корабельному делу.
Бек расплылся в улыбке. Я будто ему праздник устроил. Ещё сильнее он улыбнулся, когда толмач перевёл мои слова венецианцу. Тот скривился, будто кислый лимон скушал.
— Слово даю, боярин Строганов. Мастера прибудут и людей твоих на верфи возьму, обучим. — Оон протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие, тем самым скрепляя сделку.
— Вот и сладили, — сказал я и поднял кубок. — За добрую торговлю.
Бек поднял пиалу, венецианец — свой кубок. Чокаться втроём вышло коряво, но выпили.
Бек поставил пиалу и снова заговорил.
— Боярин, у меня к тебе ещё нужда. Орудия тяжёлые, дорога до Чёрного моря неблизкая, а телеги наши такого веса не держат. Нужны телеги крепкие. С осями коваными, чтоб не лопнули под грузом.
Я кивнул.
— Есть такие готовые телеги, Сулейман-бек. Только подождать придётся.
— Сколько?
— Несколько дней. — И тут же добавил. — Но не из-за телег, их хоть сегодня тебе пригонят, а потому что мне надо три десятка парней в дорогу с тобой снарядить. Чтоб разом и людей отправить, и груз.
Бек подумал и согласился.
— Подожду, конечно, но прошу, не затягивай.
— Хорошо, — ответил я и откинулся к стене, оглядел обоих. Один доволен, другой кислый, но оба при деле. Серебро капнет, мастера приедут, парни наши на верфях поучатся — глядишь, через год-другой и свои ладьи начнём строить, не кланяясь ганзейцам за каждую доску.
К слову, я к тому времени лесопилку, глядишь, успею поставить… досок понадобится… сложно даже представить как много.
Из посольского приказа я первым делом поехал не домой, а в Кремль. К Ощере.
Его я, как и думал, нашёл в Дьячьем приказе.
— Боярин Строганов, — поднялся он из-за стола, — с чем пожаловал?
Я сел напротив, не дожидаясь приглашения, и коротко рассказал ему, как прошли переговоры. Ощера слушал внимательно, кивал и, когда я договорил, он понял главное. Что набор людей я хочу свалить на него. И, что приятно, против этого он ничего не имел.
— Соберу, — сказал он. — Дело нехитрое. Рукастых парней по Москве хватает.
— Хватает, — согласился я. — Только мне не любые нужны.
Он чуть приподнял бровь.
— Бери тех, — сказал я, — у кого здесь жена и дети. И не старше двадцати лет.
Ощера потёр подбородок.
— Странный наказ. Обычно в чужие земли холостых посылают. Чтоб, если сгинет, плакать некому было.
— Вот потому и странный.
Я объяснил ему свою мысль.
Что чужая страна… манит. Даже османская, где вера другая и язык чужой, и кланяться надо в другую сторону. Парень молодой, без корней, поглядит на тёплое море, на сытую жизнь у чужих верфей, да и решит, что дома его держала только грязь да оброк, и останется. Таким образом я останусь без людей, в которых вложил три года ожидания.
А вот жена с дитём… это якорь. Это то, к чему возвращаются. Когда у человека дома кто-то ждёт и греет постель, никакое море его не перекупит.
— Три года, — сказал я. — Срок мы с Беком оговорили в три года. Да, это долго, но по-другому никак. Ведь корабельное ремесло за месяц в голову не вложишь. И мне надо, чтоб через три года домой все вернулись.
Ощера хмыкнул.
— Хитро ты придумал, я, признаться, под таким углом никогда на вещи не смотрел. Ладно, боярин… найду тебе семейных и молодых. Когда крайний срок?
Так и хотелось сказать: «ещё вчера!», но вместо этого произнес:
— Чем быстрее, тем лучше.
Ощера тяжело вздохнул.
— Ладно, ступай с Богом. Я сейчас же распоряжусь.
