Мол, «Вьюшку кто открывать будет, городская? Совсем безрукая?»
— Ты… — прошептала Марина.
Существо фыркнуло, дернуло носом и, невероятно быстро перебирая лапками, шмыгнуло куда-то в темноту за печную трубу.
Тишина. Только гул огня и стук сердца.
Марина провела ладонью по лицу, глядя на черные от сажи пальцы.
Потом протянула руку и коснулась бока печи.
Кирпич был теплым. Шершавым и теплым. Живым.
— Галлюцинации, — твердо сказала она пустоте. — Классическое отравление продуктами горения. Гипоксия мозга.
Она прижалась щекой к теплой стенке печи и закрыла глаза.
— Но спасибо тебе, глюк. Ты спас мне жизнь.
Адреналин, державший её на ногах последний час, схлынул так же внезапно, как и дым.
На его место пришла свинцовая тяжесть. Руки дрожали уже не от холода, а от слабости.
Но страшнее всего была жажда. Горло, обожженное едким дымом и морозным воздухом, превратилось в сухую наждачную бумагу. Язык прилип к небу.
Марина обвела взглядом избу. В углу — пустые кадки, рассохшиеся от времени. У печи — закопченный горшок, уже остывший. Ни крана, ни кулера, ни забытой пластиковой бутылки.
— Вода, — прошептала она. Голос был похож на хруст сухой ветки.
Она подтянула к себе кейс. Щелкнули замки — звук был слишком громким, механическим в этой тишине.
Внутри, в мягком ложементе, лежали инструменты. Её гордость.
Марина достала питчер — молочник на 600 миллилитров. Полированная нержавеющая сталь, идеальный носик, лазерная гравировка логотипа. Вещь из мира, где есть эспрессо-машины и горячая вода из бойлера.
Она встала. Ноги были ватными.
Подошла к двери. Отодвинуть засов стоило невероятных усилий.
Дверь приоткрылась, впуская полосу холода.
Марина не стала выходить. Она просто опустилась на колени на пороге и зачерпнула питчером снег с наметенного сугроба. Снег был рыхлым, чистым, рассыпчатым.
Сталь мгновенно запотела.
Она вернулась к печи. Поставила питчер на шесток, поближе к устью, где гудело пламя.
Снег начал оседать.
Марина смотрела, как белая пушистая шапка превращается в серую кашицу, а затем — в прозрачную воду. На дне плавали соринки — кусочки коры или золы. Ей было плевать.
Она взяла питчер за ручку (сталь нагрелась, но терпимо).
Поднесла к губам.
Первый глоток.
Вода была ледяной. Она обожгла воспаленное горло, упала в желудок тяжелым холодным камнем.
Вкуса не было.
Это была «мертвая» вода. Дистиллят. В ней не было солей, минералов, жизни. Она была пустой, как вакуум, с легким привкусом железа и дыма. Она не утоляла жажду так, как обычная вода, но она тушила пожар внутри.
Марина пила жадно, давясь, чувствуя, как по подбородку течет струйка.
— Voss отдыхает, — выдохнула она, вытирая губы рукавом блузки.
Питчер опустел.
Теперь навалился сон. Не просто усталость, а черная яма, в которую она сползала.
Искать спальню или перину сил не было.
Марина посмотрела на лавку у стены. Широкая, выструганная из цельного бревна, отполированная чьими-то штанами за сотню лет.
Она подтащила свой пуховик, скомкала его, создавая подобие подушки.
Легла. Жесткое дерево тут же впилось в ребра и бедро.
«Синяки будут страшные», — мелькнула вялая мысль.
Она натянула на себя тулуп.
Сейчас, когда тяжелая овчина накрыла её, придавила к лавке своим весом, Марина почувствовала не отвращение, а благодарность. Запах старого сала и дыма показался запахом безопасности. Это был кокон. Броня.
Печь ровно гудела. Тепло шло волнами.
Марина закрыла глаза и провалилась в темноту без сновидений.
Она проснулась от света.
Он бил прямо в лицо — не яркий, солнечный луч, а мутное, желтоватое свечение.
Марина резко открыла глаза.
Секунду мозг, еще не загрузившийся, рисовал спасительную картину: белый потолок номера, хруст накрахмаленных простыней, гул кондиционера.
Реальность ударила под дых.
Над ней нависали темные, закопченные балки потолка, проконопаченные паклей.
Свет пробивался сквозь маленькое, кривое оконце, затянутое чем-то мутным и слоистым. Не стекло. Слюда? Или бычий пузырь? Сквозь него мир снаружи казался размытым пятном.
Тишина.
Ни машин. Ни голосов. Ни звука лифта.
Только далекий, едва слышный звон церковного колокола. Бом… Бом…
Желудок скрутило спазмом такой силы, что Марина застонала. Голод был звериным.
Она села на лавке, сбрасывая тулуп. Тело затекло, шея не поворачивалась, каждый сустав ныл от ночевки на досках.
Она посмотрела на свои руки. Грязные, в саже, с обломанными ногтями. На запястье — дорогие часы Cartier, которые продолжали равнодушно отсчитывать секунды чужого времени.
— Окей, — сказала она вслух. Голос окреп, хотя и хрипел. — Я проснулась. Я здесь. Это не кома и не сон.
Она спустила ноги на земляной пол.
— План антикризисного управления. Пункт первый: инвентаризация активов. Пункт второй: гигиена. Пункт третий: поиск еды.
Она встала, пошатнулась, но удержалась.
— И пункт нулевой: разведка. Кто здесь власть и с кем договариваться.
Глава 1.5
Аромат будущего
Голова раскалывалась. Это была не просто мигрень, это был бунт организма, лишенного привычного топлива. Кофеиновое голодание наложилось на стресс и переохлаждение.
Марина подтянула кейс ближе к свету, падающему из слюдяного оконца. Щелкнули замки.
Внутренности кейса сияли стерильной чистотой, чуждой этому миру сажи и дерева.
Она начала перебирать сокровища.
Весы Acaia Lunar — бесполезны, батарейка села на морозе.
Темпер с ручкой из ореха — пока что просто красивая тяжелая штука.
Питчеры.
И главное.
Король ручного помола. Comandante C40. Тяжелый цилиндр из оружейной стали с накаткой из шпона.
Рядом лежал пакет. «Эфиопия Иргачефф. Натуральная обработка».
Марина прижала пакет к лицу. Даже через клапан пробивался аромат, от которого у неё задрожали руки.
Но сначала — топливо для тела.
Она пошарила в боковом кармане кейса. Пальцы наткнулись на шуршащую упаковку.
Протеиновый батончик «Шоколад-Брауни». Заначка на случай затянувшихся переговоров. Срок годности истекал через месяц, но сейчас это не имело значения.
Марина разорвала обертку.
Она не ела его — она его уничтожала. Сухая, вязкая масса со вкусом химического какао и сахарозаменителя показалась ей пищей богов. Она слизывала крошки с фольги, чувствуя, как глюкоза (пусть и медленная) начинает поступать в кровь.
— Жить будем, — прошептала она. — А теперь — просыпаться.
Она открыла кофемолку.
Засыпала зерна.
Звук падающих кофейных бобов — сухой, звонкий шорох — прозвучал в тишине избы как музыка.
Марина надела рукоятку.
Первый оборот.
Хр-р-р-щик.
Стальные жернова вгрызлись в твердое зерно.
Этот звук был механическим, ритмичным, агрессивным. В мире, где звуки были природными (ветер, треск дров, вой), звук немецкого механизма казался чем-то инопланетным.
Марина крутила ручку, чувствуя сопротивление. Вибрация передавалась в ладонь. Это успокаивало. Это была знакомая работа.
Она высыпала коричневый порошок прямо в питчер. Залила остатками талой воды.
Поставила питчер на угли, придвинув его кочергой (нашлась у печи) к самому жару.
Минута. Две.
Вода зашипела. Темная шапка кофе начала подниматься, пузырясь по краям рыжей пеной — крема.
И тут он пришел.
Запах.
Сначала тонкая струйка, потом — мощная волна.
Это была не просто горечь. Эфиопия раскрылась букетом: сушеная черника, бергамот, черный шоколад и немного цветов.
Этот аромат был густым, плотным. Он вступил в схватку с запахом кислой овчины, многолетней сажи и пыли. Он был агрессором. Он завоевывал пространство, вытесняя затхлость средневековья запахом дорогой московской кофейни.
