Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— В следующий вторник, — сказал он, не оборачиваясь, — я хотел бы Бергмана.

— Копии нет.

— Достанете. — Он застегнул пальто на все пуговицы. — Вы, как мне докладывали, всё достаёте.

И вышел.

Я остался в пустой комнате с термосом, который Ира снова забыла, и с планом кинолектория по эстетическому воспитанию трудящихся на второй квартал.

Вечер принёс ноль рублей ноль копеек.

Вторник в расписании больше не пустовал.

Глава 21

Второй аппарат был нужен мне с января, и к этому времени я не раз ходил полюбоваться будущей покупкой.

Он стоял в комиссионном на Кирова, на верхней полке за стеклом: «Панасоник», Япония, серебристый, с ценником, на котором от руки было выведено «4500 ₽». За зиму он стал городской достопримечательностью. К нему водили иногородних. Возле него назначали встречи. Продавщицы протирали его по пятницам, как протирают памятник, и цена не смущала никого, потому что платить её никто не собирался. Четыре с половиной тысячи — это была не цена. Это был чей-то мемуар о Германии, вывешенный для всеобщего обозрения.

А мне нужен был второй аппарат, потому что договор с Ромой лежал в тетради с января и упирался в физику: одной машиной копию не сделаешь. Тираж, сеть, копии для Палыча — вся конструкция стояла и ждала, как состав на разъезде, пока я не добуду вторую коробку с моторчиком.

И был совет Сергеича, выданный мне ещё в Москве, между чаем и описью:

— Дом офицеров у вас в городе есть? Ну вот. Значит, и наши есть. Из-под Шверина замена шла — у вас там, говорят, полгарнизона свежие. Человек двадцать с коробками, с тёщами и без покупателя. Ты покупатель. Иди.

Кино в Доме офицеров показывали по средам, и я купил билет за тридцать копеек — из профессиональной гигиены: в этом городе я обязан отсмотреть каждый зал, где что-нибудь показывают людям.

Давали «В зоне особого внимания». Зал был на треть заполнен ротой срочников, которых привели строем, и я четверть часа наблюдал то, чего не видел ни в одной из двух жизней: зал, который пришёл в кино по команде «шагом марш». Зал, который привели, дышит не так, как зал, который пришёл. Он дышит по отделениям.

Досматривать я не стал, потому что по дороге в буфет нашёл то, за чем шёл.

У гардероба висела доска объявлений, и это был лучший биржевой бюллетень города. Машинописи там не было — только рукописные листки, и каждый листок был сводкой с фронта чьего-то переезда:

«Продаётся ковёр 2×3, ГДР, не ходили».

«Сервиз „Мадонна“, 6 персон, не пользованный».

«Хрусталь разный».

«Шуба цигейковая на девочку 8–10 лет».

И в правом нижнем углу, косо, шариковой ручкой: «В/магнитофон САНИО, Япония. Дорого. ДОС-3, кв. 12, после 18.00, спр. Гнатюка».

Я стоял и переписывал доску в блокнот, когда рядом образовался дежурный — в годах, с красной повязкой и лицом человека, у которого за смену наконец что-то произошло.

— Вы к кому?

— Я к объявлениям.

— Тут написано всё, — сообщил дежурный, подумав.

— Поэтому я и переписываю.

Дежурный посмотрел на доску, на меня, признал в этом логику и ушёл дальше, а я дописал про шубу — не для дела, для полноты картины — и поехал к ДОСам.

Дома офицерского состава стояли за стадионом, три кирпичные пятиэтажки, и пахло в третьем подъезде так, как пахнет во всех подъездах, куда недавно вселились двадцать семей разом: краской, картоном и жареным луком.

Старший прапорщик Гнатюк открыл сразу, будто стоял за дверью.

Однокомнатная квартира была загружена Германией под потолок. Ковры в рулонах стояли в углу вертикально, как зенитная батарея. На серванте, за стеклом, светилась «Мадонна» — весь сервиз, ни разу не тронутый человеком, и по тому, как Гнатюк на него не смотрел, было ясно, что трогать его не будут никогда.

— Аппарат — зверь, — сказал Гнатюк вместо здравствуйте и повёл меня к тумбочке.

«Санио» действительно был хорош: тяжёлый, серьёзный, с тумблерами, от которых веяло не бытовой техникой, а пультом управления. Гнатюк включил его, вставил кассету, и на экране «Горизонта» поплыли аквариумные рыбки — немецкая передача, гуппи крупным планом, диктор за кадром с интонацией лектора.

— Зверь, — повторил Гнатюк, глядя на гуппи.

Я достал из портфеля свою кассету и попробовал вставить.

Кассета не полезла.

— Не лезет, — констатировал я.

— Значит, кассета бракованная.

— У меня их двадцать шесть, товарищ старший прапорщик. Все бракованные?

— Партия! — не сдался Гнатюк.

Я объяснил про форматы. Что кассеты бывают двух систем, что его «Санио» — система «Бета», что мои к нему не подойдут никогда, ни одна, и что кассет «Бета» в этом городе нет, кроме той, что с рыбками. Гнатюк выслушал это, как выслушивают клевету на сослуживца.

— Аппарат японский, — сказал он наконец, отметая всё сказанное.

— Японский, — согласился я. — И кассета к нему в городе одна. Вы будете самым обеспеченным человеком Стародольска по рыбкам.

Гнатюк помолчал, переваривая, и в этом молчании родилась наводка, ради которой стоило ехать:

— Это тебе тогда к Лукину надо. У Лукина «Панасоник», к нему всё лезет, я видел. Только Лукин его в комиссионку сдал. — Гнатюк поднял палец. — За четыре пятьсот. Цену чуешь? Жадность.

— Чую, — сказал я. — А Лукин где?

— Где-где. Второй подъезд, третий этаж. Только он тебе не продаст. — Гнатюк оценил меня взглядом интенданта. — Ковёр бери. Два на три, не ходили.

Отступал я с боем и на лестничную клетку вышел без ковра, но с ощущением, что это временно.

Дверь у Лукиных открыла жена — лет сорока, с полотенцем через плечо и взглядом учительницы, которая ещё не решила, вызывать ли родителей.

— Добрый вечер. Я насчёт видеомагнитофона, который в комиссионке.

Взгляд изменился. Родителей решили вызывать.

— Володя! — сказала она вглубь квартиры, не оборачиваясь и не повышая голоса, и по одному этому слову я понял всю конструкцию с ценником ещё до того, как увидел майора.

Конструкция была классическая, я такие видел в той жизни десятками. Продавать аппарат Лукину было жалко. Не продавать не позволяла жена: на серванте у них, как я потом разглядел, лежала сберкнижка в целлофане и открытка с очередью на кооператив. И майор нашёл решение, достойное академии: сдал аппарат в комиссионку за цену, за которую его не купят никогда. Жене — сдал. Себе — сохранил. Все довольны, аппарат полгода стоит на Кирова, как сданный в музей.

В той жизни ровно так же у меня «искал работу» один родственничек: рассылал резюме на зарплату, которой не платят, и честно показывал жене отказы.

Майор Лукин вышел в трико и тапках, был выше меня на голову и смотрел мрачно.

— Ну.

— Хочу купить ваш «Панасоник».

— Он в комиссионке. Четыре пятьсот. Иди и покупай.

— Он в комиссионке полгода, — сказал я. — За четыре пятьсот он простоит там до пенсии. Вашей.

— Это почему?

— Потому что в этом городе таких денег за него нет ни у кого. А у меня есть две шестьсот, и они наличными.

Слово «наличными» я положил на середину прихожей, и подняла его, как я и рассчитывал, Тамара Николаевна — полотенце с плеча она сняла и держала теперь в руках, как держат указку.

— Володя, — сказала она.

— Он четыре с половиной стоит! — Лукин обращался уже не ко мне.

— Он полгода стоит, — сказала Тамара Николаевна моими словами, и я понял, что торг закончен, не начавшись, и осталось отработать арьергард майорской гордости.

Арьергард держался до трёх тысяч, отошёл на две восемьсот и капитулировал на двух шестистах при условии, что забирать из комиссионки поедем вместе, «а то знаю я вас». Я не стал спрашивать, кого «нас», — в этом месте торга покупатель обычно молчит.

А потом Тамара Николаевна, окончательно записав меня в приличные люди, вынесла из комнаты стопку кассет.

Их было одиннадцать, и к ним прилагалась опись — тетрадный листок в клетку, её рукой: