Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

«1. Кино. 2. Кино. 3. Кино. 4. Кино про собаку. 5. Кино. 6. Концерт. 7. Кино. 8. Наташе не давать. 9. Кино. 10. Кино. 11. Разное».

Я читал этот документ дольше, чем читал договор с Ромой. Про пункт восьмой я не спросил ничего — есть описи, которые нельзя портить уточнениями, — а про «кино про собаку» подумал, что беру не глядя.

Взял восемь, по двадцать пять, — Тамара Николаевна начинала с тридцати, но опт есть опт. И уже в дверях получил главное:

— В августе замена придёт, — сказал Лукин, провожая кассеты взглядом вдовца. — Гриценко из нашего батальона едет. Если что надо оттуда — пиши список, передам. Он привезёт, он хозяйственный.

Так у меня появился канал поставки, независимый от Москвы: медленный, как всё военное, надёжный, как всё военное, и с описью, которую будет вести чья-то жена.

Список я начал составлять в голове ещё на лестнице, а про «Наташе не давать» думал до самой остановки.

В комиссионку мы с Лукиным пришли в пятницу к открытию, и процедура возврата заняла двадцать минут, из которых пятнадцать заведующий в нарукавниках заполнял акт, а пять — переживал.

— Полгода стоял, — говорил он, вынимая «Панасоник» из витрины бережно, как из красного угла. — К нему люди ходили. Из Заволжска приезжали смотреть.

— Теперь ко мне будут ходить, — утешил я.

За хранение с Лукина удержали семь рублей, и я вернул их ему сверху — уговор есть уговор. Сделку мы завершили тут же, у прилавка, из рук в руки, и заведующий смотрел в сторону с деликатностью человека, который двадцать лет смотрит в сторону профессионально.

— Кстати, — вспомнил он, когда Лукин ушёл. — Часы ваши продались. Ещё в феврале.

Часы «Полёт» ушли за двадцать восемь рублей, и на руки, за вычетом комиссии, мне причиталось двадцать шесть ноль четыре. Я расписался в ведомости и подумал, что это первые деньги в этой жизни, которые нашли меня сами.

Продавщицы смотрели, как я несу коробку к выходу, так, как смотрят вслед поезду, увозящему из города фонтан.

Вечером, после второго сеанса, когда зал вытек и стулья встали на место, я сделал то, ради чего всё затевалось.

Шнур мне ещё днём спаял Гена с радиофака — за трёшку, из «тюльпанов» и куска экранированного провода, приговаривая, что по-хорошему надо бы через усилитель-корректор, но «для второго поколения сойдёт и так». Я поставил «Панасоник» рядом с «Электроникой», соединил их этим шнуром и вставил в один аппарат «кино про собаку», а в другой — чистую кассету из лукинской партии.

«Кино про собаку» оказалось историей про сенбернара, который взбесился и осадил женщину с ребёнком в сломанной машине, — и я узнал это кино на второй минуте, по жаре и по хромированному бамперу. В той жизни оно считалось у знатоков недооценённым, а его автор к моему инфаркту был жив, здоров и выпускал по книге в год. Здесь оно называлось «кино про собаку», и, честно говоря, точнее его не называл никто.

Я нажал запись на одном аппарате и воспроизведение на другом.

Кино пошло из коробки в коробку. На экране пёс бросался на машину, счётчик ленты крутился, комната стояла пустая — двадцать восемь стульев, погашенный свет, и единственным зрителем этого сеанса был магнитофон. Первый сеанс в истории салона, на который не продано ни одного билета, — и я смотрел на него с чувством, которого не дал мне ни один аншлаг: так смотрят не на выручку, так смотрят на станок.

Пока писалось, я открыл тетрадь и подвёл день.

Левая страница получилась самой дорогой за обе жизни этого предприятия: аппарат — две тысячи шестьсот, кассеты — двести, хранение за Лукина — семь, шнур — три. Против расходов стояло одинокое «часы — 26 ₽ 04 к.», и выглядело оно на этой странице, как рядовой на плацу после ухода полка. Из трёх тысяч, скопленных к марту, в коробке из-под чая осталось двести шестнадцать рублей и четыре копейки. Столько у салона не было со времён индийских джинсов.

На правой странице я вывел одно слово и поставил после него знак вопроса: «производство?»

Слово было короткое. Статья под него — я знал — длинная.

Я погасил дежурную лампу и оставил их вдвоём: пёс дожёвывал бампер, счётчик крутился, и в темноте ровно, по-заводски, шуршали два лентопротяжных механизма.

Салон спал. Производство работало.

Глава 22

Станок окупается, когда работает ночью. Эту фразу я в той жизни говорил на планёрках так часто, что её дописывали в протокол заранее, — и вот теперь я жил по ней сам: салон работал вечером, производство — после полуночи.

Технология встала за три ночи. Мастер-копию я гнал с оригинала на «Панасонике», рабочие копии — с мастера, и дальше второго поколения не опускался принципиально. Готовую кассету я отсматривал утром на перемотке, выборочно, в пяти местах, со счётчиком, — и к концу марта на полке у меня лежало то, чего не было ни у кого от Москвы до Урала, я подозревал, включая Москву: шесть свежих копий второго поколения с подписанными торцами и родословной, которую я мог предъявить до самого оригинала.

Продавать их было нельзя. Проданная кассета — это конкурент, которому ты сам построил фильмотеку. Кассета должна была ходить.

С этим я и поехал на Черёмушки.

Дверь с коричневым дерматином, ромбиками, открыл сам Валерий Палыч — в трениках, с полотенцем на плече и с лицом человека, который никого не ждал и всех подозревает.

— Ты? — удивился он. — Чего?

— Торговое предложение. На две минуты. Аппарат включи.

Аппарат он включил — отказать в этом Палыч не мог себе, не мне. Я вставил кассету, и на экране, вторым поколением, с цветом и контуром, поехал «Полицейский из Беверли-Хиллз», которого весь город, включая самого Палыча, знал в шестом, мутном, как аквариум без рыбок.

Палыч смотрел молча. Смотрел он не как зритель — как хозяин зала, и я видел по лицу, как у него внутри крутится счётчик: сколько народу это соберёт и сколько из них сейчас ходит ко мне.

— Почём кассета? — спросил он наконец.

— Кассета не продаётся. Кассета работает так: ты получаешь свежую копию, две недели она твоя, потом я её забираю и даю следующую. Сорок рублей в месяц за ротацию.

— Это как в библиотеке, что ли?

— Это как в библиотеке, только очередь стоит к тебе.

Палыч отошёл к окну, подышал и провёл переговоры с самим собой — вслух, как привык у себя в кабинете, где пациент всё равно с открытым ртом и не собеседник:

— С другой стороны, у меня зал свой… С другой стороны, зал-то ходит куда? Зал ходит на кино…

Обе стороны у него сошлись быстро. Он вернулся от окна уже директором точки:

— Сорок. Но чтоб у Гриши такого не было!

— Валерий Палыч, — сказал я, — ты у меня в салоне был в ноябре. В кепке. В заднем ряду.

— Не был я!

— Кепка была. Ты тогда всё видел сам: дело не в том, что есть у Гриши. Дело в том, у кого зал лучше. Кино теперь у вас будет одно. Соревноваться будете залами.

Про то, что это называется «единая франшизная политика», я ему говорить не стал — не потому, что он бы не понял, а потому, что понял бы и потребовал вывеску, а я не дурак сейчас своим именем подпирать отечественный нелегальный кинопрокат.

Сорок за первый месяц Палыч отдал вперёд, наличными, из коробки из-под конфет — той самой, — и коробку при этом держал так, чтобы я не видел, сколько там осталось. Я не смотрел. Я в этот момент уже считал другое: у меня кончалась чистая плёнка.

Чистая кассета в этом городе стоила полтинник и водилась как осетрина — по слухам. У Ромы в Москве она стоила тридцать, и Люба возила коробки одиннадцатичасовым по чётным, но Роме надо было сначала объяснить, сколько и каких, а объяснить что-либо человеку в Медведкове можно было единственным способом, который в этом веке заменял всю мою прошлую жизнь: заказать переговоры.

Переговорный пункт располагался при почтамте: зал с крашеными панелями, шесть кабин вдоль стены, окошко приёма заказов и очередь, по которой можно было изучать географию страны. Ждали Свердловск, ждали Ташкент, ждали какую-то Лозовую, и дольше всех, часа по два, ждали Москву, потому что Москву ждут всегда и все.