Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

Кузьма кивнул, вернулся к сортировке.

Ночь. Костры догорали. Люди расходились по домам.

Я стоял у кучи отсортированного металла. Три больших листа. Десяток средних кусков. Куча мелких обрезков. И змеевики — длинные медные трубки, изогнутые спиралью.

Рядом подошёл Данила, вытирая руки тряпкой:

— Мирон, мы закончили на сегодня. Три листа вырезали. Завтра вырежем ещё три. Послезавтра — последние. К концу недели весь металл будет готов к работе.

Я кивнул:

— Хорошо. Спасибо за труд.

Данила помолчал, потом сказал:

— Мирон… я хочу спросить. Ты правда веришь, что это сработает? Эта машина?

Я посмотрел на него:

— А ты?

Данила пожал плечами:

— Я кузнец. Я верю в то, что вижу. Железо, огонь, молот. Это понятно. А пар… пар — это воздух. Как воздух может толкать железо? Не понимаю.

Я подумал. Потом сказал:

— Ты когда-нибудь видел, как кипит вода в закрытом котле?

— Видел, — кивнул Данила. — Крышку подбрасывает. Приходится грузом прижимать.

— Вот, — я ткнул пальцем в грудь Данилы. — Это и есть пар. Он толкает крышку. С силой. Мы просто направим эту силу не вверх, а в сторону. В поршень. Поршень толкнёт колесо. Всё просто.

Данила слушал, медленно кивая:

— Просто… но страшно. Что если котёл не выдержит? Взорвётся? Нас ошпарит всех.

— Может взорваться, — честно согласился я. — Поэтому мы делаем прочные котлы. Толстые стенки. Железные обручи. И предохранительный клапан, который сбросит лишнее давление. Мы делаем всё, чтобы было безопасно. Но ручаться не могу. Ни в чем нельзя быть полностью уверенным, если делаешь что-то новое.

Данила смотрел на меня долго. Потом выдохнул:

— Ладно. Я не понимаю, как это работает. Но я верю, что ты не сумасшедший. Иначе Пахом не стал бы с тобой связываться. Он умный. Значит, есть в этом смысл.

Он повернулся, пошёл к своей избе. На полпути остановился, обернулся:

— Мирон… если машина заработает, я первый признаю, что был неправ. И расскажу всем, что видел чудо своими глазами.

Я усмехнулся:

— Договорились.

Данила ушёл.

Я остался один. Стоял у кучи металла, смотрел на неё в свете догорающих углей.

Три листа меди. Пятьдесят килограммов материала. Всё, что у нас есть. Всё, на что мы поставили. Из этого хлама мы должны построить машину. Невозможную машину, которая будет работать на силе пара, толкать тяжёлую баржу против течения. Она прорвёт блокаду и откроет реку.

Глеб внутри шептал: «Первый день прошёл. Ты организовал работу. Распределил задачи. Люди при деле. Это хорошо. Это правильно. Так начинается любой проект. Маленькими шагами. День за днём. Кусок за куском. Продолжай. Не сдавайся. Даже когда кажется, что это невозможно».

Завтра будет новый день. Новая работа. Новые проблемы. Но сегодня мы сделали первый шаг— вырезали первые листы. И это уже победа. Маленькая, но победа!

Глава 25

Утро третьего дня.

Я проснулся от грохота — металлического, оглушительного, ритмичного. Бах! Бах! Бах! Звук был таким громким, что казалось, будто кто-то бьёт молотом прямо по черепу.

Выскочил из избы, ещё не до конца проснувшись.

Двор превратился в поле битвы.

В центре, на массивных деревянных козлах, лежал один из медных кубов — самый большой, тот, что с прогоревшим днищем. Только теперь он уже не был цельным. Он был разрублен, разбит, разломан на части.

Вокруг него стояли шестеро мужиков с кувалдами и топорами. Данила, Тихон, Ефимка и трое других — измученные, потные, но решительные.

Данила размахнулся и ударил кувалдой по боковой стенке куба. БАХ! Медь вздрогнула, прогнулась внутрь. Ещё удар. Ещё. Стенка начала отделяться от дна.

Тихон с другой стороны бил топором по шву, где медь была спаяна. Шов трещал, расходился. Рыжая патина окисленного металла летела хлопьями.

Ефимка и его парни держали куб на козлах, чтобы не упал. Их руки дрожали от вибрации.

БАХ! БАХ! БАХ!

Звук был варварским. Диким. Я подошёл ближе. Земля вокруг козел была усыпана осколками меди — мелкими обрезками, хлопьями окисла, кусками спаянных швов.

Кузьма стоял в стороне, держа в руках длинное зубило. Лицо напряжённое, глаза красные от недосыпа.

Я подошёл к нему:

— Что происходит?

Кузьма не отрывал взгляд от работы:

— Разделка. Вчера мы вырезали листы аккуратно — зубилом и молотком. Это медленно. Слишком медленно. Я подсчитал: на три куба уйдёт две недели. У нас нет двух недель.

Он показал на кувалды:

— Поэтому я решил: режем грубо. Бьём молотами, рубим топорами. Как туши на бойне. Быстро, грязно, но действенно.

Я посмотрел на куб. Он действительно выглядел как туша — разорванная, истерзанная. Боковая стенка почти отделена. Днище треснуло пополам. Верхняя часть провалилась внутрь.

— Это… это варварство, — сказал я тихо.

— Да, — согласился Кузьма. — Но эти кубы кормили людей двадцать лет. Они сделали своё дело. Теперь они дадут нам металл для машины. Это не варварство. Это круг жизни.

Данила ударил ещё раз. БАХ! Боковая стенка с треском отделилась от дна, упала на землю — большой изогнутый лист меди, два метра в длину, метр в ширину.

— Готово! — крикнул Данила, отбрасывая кувалду. — Стенка снята!

Он и Тихон подняли лист, потащили к стороне двора, где уже лежали другие куски — вчерашние, аккуратно вырезанные, и сегодняшние, грубо оторванные.

Положили рядом.

Я подошёл, сравнил.

Вчерашний лист — ровный, с аккуратными краями, чистый. Сегодняшний — неровный, рваный, погнутый в нескольких местах, весь в вмятинах от ударов.

— Этот хуже, — заметил я.

— Конечно, — согласился Кузьма, подходя. — Но его можно выровнять. Разогреем, выбьем молотками на наковальне. Металл вернётся в форму. Не совершенную, но достаточно добротную.

Он провёл рукой по рваному краю:

— И главное — быстро. За день мы разделаем все три куба. Получим все листы, все трубы. А выравнивать будем потом, вместе с другой работой.

Я подумал. Кузьма был прав. Времени действительно не было. Если резать аккуратно — две недели. Если грубо — три дня. Разница огромная.

— Хорошо, — кивнул я. — Продолжайте. Но старайтесь не портить металл совсем. Каждая вмятина — это лишняя работа потом.

Кузьма кивнул:

— Я слежу. Данила знает, куда бить. Он не калечит металл. Он его освобождает.

Работа продолжалась.

Второй куб поставили на козлы. Начали бить. БАХ! БАХ! БАХ!

Я ходил по двору, наблюдал за всеми участками работы.

У горнов кузнецы разогревали железо — ковали обручи. Длинные полосы железа раскалялись докрасна, их гнули в кольца, сваривали концы.

У реки Серафим и плотники конопатили баржу. Забивали паклю в швы между досками, заливали горячей смолой. Запах был едкий, дым ел глаза. У амбаров женщины и старики сортировали запасы, пересчитывали. Никифор ходил с книгой, записывал цифры. Лицо мрачное.

Я подошёл к нему:

— Плохо?

Никифор кивнул:

— Хуже, чем я думал. Вчера пересчитал снова. Зерна осталось на восемнадцать дней при нынешнем расходе. Мяса — на двенадцать. Рыбы копчёной — на неделю.

Он посмотрел на меня:

— Работа у людей тяжелая, они тратят много сил. Им нужно больше еды, но еда кончается. Я уже урезал пайки. Если урежу ещё — они не смогут работать. Упадут от истощения.

Я сжал кулаки:

— Сколько у нас есть времени?

Никифор подумал:

— Две недели. Не больше. Через две недели начнётся настоящий голод. Люди станут слабеть. Болеть. Умирать. Особенно старики и дети.

Я кивнул медленно:

— Две недели. Понял. Мы должны уложиться.

Никифор хмыкнул безрадостно:

— Должны. Но успеете ли?

Я не ответил. Развернулся, пошёл обратно к месту разделки кубов.

Две недели. Четырнадцать дней. За это время нужно: разделать кубы, выровнять листы, сварить нутро, сделать котлы, собрать паровод, установить всё на баржу, испытать, прорваться через блокаду. Это физически невозможно, но мы должны попытаться.