Фрау попаданка (СИ) - Хайд Адель

Я, конечно, рисковала, потому как, если бы торт не понравился, то мне, наверняка бы сделали выговор, а может даже и оштрафовали за использование географического наименования в торте.

Но торт понравился всем! Даже госпожа баронесса и Натала изволили вкусить. Собственно, на это я и рассчитывала, когда выбирала торт. Шоколад здесь пока был лакомством для избранных, и все те, кто себя считали избранными, а почти всё жюри считало себя таковыми, просто не могли пройти мимо шоколадного торта.

Только в этот раз королевский повар не восклицал больше, выражая свои чувства, и мне немного стало не по себе. Он сегодня вообще выглядел так, как будто у него зубы болят. Зато Ганс попросил второй кусочек.

А уже после того, как все участники представили свои десерты, и жюри было готово объявить результаты, которые они передали на карточках, я и поднесла им свой напиток.

Подошла к помосту и предложила попробовать напиток, который так и назвала «какао».

— В чём секрет? — спросил Ганс.

— В том, что я собираюсь оформить патент на основной ингредиент и рецепт.

— Пахнет горячим шоколадом, — заявил королевский повар.

— Да, — сказала я: — но горячий шоколад дорогой, а этот напиток будет гораздо дешевле и многие смогут его себе позволить.

Наконец, повара закончив выяснять подробности пригубили из кружечек, которые у меня были с собой.

На лице Ганса, который явно любил сладкое, отразилось изумление, и он протянул кружечку за добавкой.

А королевский повар долго нюхал, потом катал на языке, потом сообщил:

— Можно было бы положить меньше сладкого.

И на мой вопрос: — Почему?

Он ответил, что сладкое не любит, поэтому сегодняшний день, ему надо просто пережить. Зато стало понятно, по какой причине не было радостных эмоций. Ну, не любит человек сладкое!

Увидев, как я наливаю добавочку герру Гансу, из толпы закричали:

— И нам! И нам, фрау Шницель!

А я вдруг услышала за спиной ядовитый голос Наталы:

— Надо же, трактирщица, что вышла замуж?

— Нет, — ответила ей баронесса, — это её называют по названию блюда, которое она представила.

Натала рассмеялась:

— Ах, как романтично, а что же её не назвали фрау Штрудель, или фрау Гороховое пюре.

Я даже не стала на них поворачиваться, пусть смеются, я же сосредоточилась на глашатае, который как раз вышел в центр площади и встал перед помостом. В руках у него была карточка.

Он долго говорил о том, что Лицеи ценит свои таланты, и что каждый год выбираются лучше из лучших, и что с каждым годом выбрать всё сложнее…

Мой десерт всё-таки выиграл!

И когда глашатай выкрикнул моё имя, его тут же подхватила толпа, и меня подхватили. Я неожиданно оказалась в объятиях барона.

Я только и услышала вскрик, раздавшись со стороны помоста и, глядя в улыбающееся лицо Антона, сказала:

— Похоже госпожа баронесса не оценила ваш порыв.

А этот своевольный барон, схватил меня за руку и потащил к помосту. Встав прямо напротив застывшей в ужасе баронессы, вцепившейся в руку графа Штаремберга, Антон вдруг опустился перед мной на колено и даже те, кто только что скандировал моё имя, застыли и замолчали.

А барон как будто специально выждал, когда тишина станет ещё более гулкой, и громко, так, чтобы услышали все, сказал:

— Фрау Хелен Мюллер, будьте моей женой.

В голове моей раздался грохот взорвавшегося замка и перед глазами промелькнула вся моя недолгая жизнь … здесь.

Но я не могла ему сказать нет. Не здесь, не при всех. И я сказала да.

А ночью меня увезли в королевскую тюрьму.

Глава 41. Лев против ворона

Барон Антон фон Вальдек.

«Она сказала мне да!» — барон был впервые счастлив. Все эти годы он только и делал, что соответствовал.

Сначала тому, каким его хотел видеть отец, потом тому, каким его хотела видеть мать, оставшаяся вдовой, потом он слушал, что говорил ему его дядя, граф Штаремберг. Все эти бесконечные условности, как надо жить, что надо делать, что нельзя поддаваться чувствам…

И его жизнь представлялась ему чередой бесконечно унылых дней, наполненных терпением, постоянным сдерживанием истинных чувств и желаний.

Всё изменилось в тот момент, когда он встретил её. Она ворвалась в его размеренную жизнь, в его унылый мир, осветив всё золотом своих волос, принеся с собой удивительно аппетитные ароматы булочек и ванили, и барон вдруг увидел, насколько серая и беспросветная у него жизнь. И подумал о том, что, если бы не она, он бы уже был женат на той, кто ему совершенно безразлична, и лгал бы и себе, и ей всю жизнь, и никогда бы не испытал тех потрясающе выводящих из себя, на грани бешенства, эмоций.

Он вдруг почувствовал себя живым, он вдруг ощутил в себе силу, которая была в его древних предках, когда он смотрел на портреты огромных мужчин, первых баронов, тех кого прозвали Золотыми львами. Они жили так, как они считали нужным, они брали в жёны тех, кого любили, и в то время все бароны рождались от любви, и они были сильными, и никто не смел им выговаривать что делать и как жить, потому что золотой лев решал всё сам.

Какими яркими красками вдруг заиграла его жизнь и, делая ей предложение, он совершенно чётко понимал, и в этом он был согласен со своей матерью, что он сошёл с ума, но как же ему нравилось это! Да, он хотел остаться в этом сумасшедшем состоянии навсегда!

Он проверил все законы, он, как владетель, имел право выбрать себе любую жену, и никто, даже сам король был не вправе ему запретить.

Но он не предполагал, что его послушание и попытки соответствовать ожиданиям матери и общества в прошлом, позволят его родственникам думать, что им и его жизнью всё ещё можно управлять.

Он проводил Хелен до дома. После того, как она с триумфом победила на конкурсе, он и те, кто её сопровождал, поехали обратно в Вальдграбен.

Он сидел вместе с ней на телеге, потому что она отказалась составить ему компанию в одном седле, и был совершенно счастлив. Они ехали и обсуждали конкурс, а он прижимался к ней своим бедром, и мысли его становились похожи на кисель, розовый, ка её юбка, от костюма, который он ей привёз.

Барон, веселясь, вспоминал, как к нему подошёл главный распорядитель церемоний королевского дворца, барон Голдштейн, и выговорил ему, что «От вас, фон Вальдек я не ожидал такого».

Потому что барон практически ограбил костюмерную королевского театра, для которой и был заказан этот костюм, и диве, играющей роль поварихи в этой постановке, пришлось выступать в простом белом платье, но зато она обогатилась на пятьсот золотых, что примирило её с потерей уникального, пошитого специально для премьеры, костюма.

Хелен он не стал рассказывать подробности, потому что иначе, она вряд ли чувствовала себя так спокойно и уверенно, как он наблюдал на конкурсе. И ей этот костюм шёл гораздо больше. В чём барон Голдштейн тоже согласился, особенно когда ему достался кусочек торта с гордым названием «Лицен».

Они попрощались перед гастхофом. Барну показалось, что, если бы он напросился на поздний ужин, Хелен бы в этот раз ему не отказала, потому что в её глазах он видел тот же розовый туман, который окутывал и его голову. И скорее всего поздний ужин перешёл бы в ранний завтрак.

Но барон не мог позволить себе хоть как-то испортить репутацию своей невесты, поэтому даже прощальный поцелуй был едва весомым.

А с утра, с букетом цветов, который каждое утро специально для Хелен готовил садовник замка, он стоял перед дверью гастхофа и не понимал почему Хелен не открывает, пока к нему не подошла фрау Хофер, соседка Хелен и, заливаясь слезами, рассказала, что ночью, в дом к Хелен ворвались стражники в форме королевских гвардейцев и увезли Хелен в столицу, в королевскую тюрьму.

— За что? Что они сказали? — спросил барон.

— Они ничего не сказали, господин барон, — ответил подошедший герр Хофер, — Хелен крикнула, что её обвиняют в убийстве мужа.