Непокорная жена слепого ярла (СИ) - Деева Лина

Глава 82

И что теперь? Боги объявили ничью? Или возникнет спор, что было раньше: царапина или заступ?

Вместе со всеми я устремила взгляд на конунга: решающее слово оставалось за ним. И Харальд, выдержав тянущую за душу паузу, провозгласил: — Знак богов неоспорим! Нет ни правого, ни виноватого в споре Ронгвальда Зоркого и Эйрика Чёрного. И коли каждый из них прав — наказание не коснётся ни одного. Но коли каждый из них и виновен — слово моё таково. Пусть завтра же Эйрик Чёрный отправляется в свои земли в фюльке Хедмарк и живёт там год, если только не будет призван на войну под знамёнами конунга. И пусть завтра же Ронгвальд Зоркий вместе с дружиной отправляется в Хольмгард, где у него теперь есть родня. Пусть год живёт там, а после возвращается в Нордвегр, если пожелает. Его земли в Вестланде в это время будут неприкосновенны — таково слово конунга. Согласны ли вы с таким решением, свободные люди Вестфольда? Ну каков же гад! Одного отправил в ссылку на чужбину, а второго наверняка «призовёт под знамёна» по весне! Я дёрнулась вперёд, собираясь высказать всё, что думаю о Харальдовой «мудрости и справедливости». Но, к счастью, Войко удержал меня. Отрывисто сказал по-русски: — Вече не перечат, — и я до скрипа сцепила зубы. Потому что толпу такой расклад устраивал: не вникая в тонкости, люди видели равное отношение к обоим поединщикам, как и положено при ничьей. Эйрик, прекрасно понимавший то же, что и я, не скрывал, насколько доволен. А Ронгвальд хранил всегдашнее спокойное достоинство — больше ведь ничего не оставалось. «Так мы всё же проиграли? — Я почувствовала, как сникают плечи, и поспешила выпрямиться. — Нет, это не поражение. Это как с Бородино — отдать Москву, но не отдать Россию. Тактическое отступление, вот. Кажется, оно так называется». — Что скажешь ты, Эйрик Чёрный? — из чистейшей формальности обратился к нему Харальд, и Эйрик с благочестивым видом склонил голову. — Принимаю волю богов и тинга. — А ты Ронгвальд Зоркий? — спросил конунг, и может мне показалось, но в вопросе прозвучала настороженность, будто Харальд ждал подвоха. Ронгвальд улыбнулся столь безмятежно, что наверняка посадил на измену обоих недоброжелателей. — Принимаю волю богов и тинга, — легко отозвался он. — И через год уже союзником Хольмгарда вернусь в свои земли, сохранённые в неприкосновенности словом чести конунга. «Ох, красавчик! — восхитилась я. — Прям скандинавский Макиавелли, или Ришелье, или кто там ещё был из крутых политиков. Даже из поражения взять по максимуму — это надо уметь!» — Так и будет, — величаво кивнул Харальд, но вот о чём и в каких выражениях он подумал, осталось неизвестным. — А теперь, есть ли ещё дела, что требуют обсуждения на тинге? Дел не оказалось, и конунг королевским жестом пригласил всех присутствующих под стены Хаугарда на большое гулянье. Ответом ему стал радостный гул, и толпа с энтузиазмом потянулась прочь с холма. Площадка для хольмганга была оперативно разобрана; Эйрик, собираясь, подчёркнуто не смотрел в нашу сторону. Ронгвальд, сопровождаемый (а на самом деле исподволь направляемый) Хельги, подошёл к нам. Выглядел он по-прежнему совершенно не огорчённым. — Ну что, родич, — обратился он к Войко, — как думаешь: примут ли меня и моих людей в Хольмгарде? — Примут, — твёрдо ответил тот. — Ты спасти Искру и спасти меня. Примут. Ронгвальд качнул головой: — Сиара спасла меня, — поправил он. — Но я рад слышать твои слова. Завтра на рассвете отчалим тремя кораблями и через Аустмарр поплывём к устью реки Ни, а оттуда известным путём — в Хольмгард. — Плаванье будет опасным, — хмуро заметил Хельги. — Зима близко. — Справимся, — отозвался Ронгвальд. С моей помощью надел рубаху (злосчастная царапина уже даже не кровила) и безрукавку, обулся, накинул на плечи плащ. А я, помогая ему с одеждой, только сейчас осознала, что означал для меня поворот с изгнанием в Новгород. Меня лишили даже формальной свободы выбора между домиком целительницы в норвежской глуши и палатами купеческой дочки в Новгороде. Более того, исполнение договора с разводом тоже, по всей видимости, откладывалось. Конечно, купец Онфим принял бы Ронгвальда с распростёртыми объятиями за одно только спасение Войко и возвращение Искры, то есть меня. Но в сложившейся ситуации развод выглядел бы странно — вплоть до впечатления, что после хольмганга боги отвернулись от ярла. Значит, ещё какое-то время мне требовалось побыть женой Ронгвальда. И что я не могла (или не хотела) разобрать, что чувствовала по этому поводу.

Глава 83

В доме врачевания царили обычный полумрак и тишина; пахло дымом и сухими травами. — Как у тебя получилось понять, что надо идти в атаку? Я настояла, чтобы всё же обработать царапину Ронгвальда — меч у Эйрика вряд ли был стерильный, а в условиях тотальной антисанитарии лучше перебдеть, чем недобдеть. И сама загнала себя в ловушку идиотского смущения, оставшись наедине с полуобнажённым мужчиной. Полная дичь: сколько раз я меняла повязку тому же Ивару, и никогда не чувствовала себя институткой в стриптиз-клубе. А сейчас не знала, как ухитриться одновременно касаться и не касаться, смотреть и не смотреть на пациента. И вновь эгоистично радовалась, что он не может меня видеть. — Боги подсказали мне, — невозмутимо ответил Ронгвальд и вдруг улыбнулся с почти мальчишеским лукавством. — А ещё Хельги. Помнишь, я рассказывал о детской игре? Так вот, если я был ведущим, Хельги никогда не участвовал в ней. Только смотрел, топал и хлопал — по-особому. — Он тебе подсказал! — ахнула я. — Вот это хит… настоящая воля богов! Но как же ты сумел различить именно его подсказки в общем шуме? Ронгвальд пожал плечами. — Внимательный взгляд в самом сложном узоре высмотрит ход одной нити. А быть внимательным — мой дар от рождения. — Потому увечье тебя и не сломило, — тихо произнесла я. Зачем-то коснулась повязки кончиками пальцев и торопливо отдёрнула руку. С фальшиво-деловитым видом взяла лежавшую рядом на лавке рубашку и, помогая Ронгвальду одеться, «врачебным» тоном сказала: — Идём на улицу. Я хочу взглянуть на твои глаза при свете солнца.

Чтобы было удобнее, я прихватила с собой стоявший в углу широкий чурбан. Увидев меня с ним, охранявший вход Хельги незамедлительно забрал деревяшку и поставил, куда я велела: у задней стены дома врачевания. Здесь нас не смогли бы заметить ни праздные зеваки, ни непраздные недоброжелатели. Сделав дело, форинг, как тот мавр, удалился, а я усадила Ронгвальда на чурбан и сказала: — Сейчас сниму повязку, но глаз не открывай, пока не скажу. Хорошо? — Да, — просто отозвался ярл, очевидно, готовый вынести любые мои врачебные «прихоти». А я дождалась, пока капризно прятавшееся за облако солнце всё же выглянет, и сняла повязку. — Давай! Ронгвальд послушался, и я, следя за его зрачками, как кошка за мышиной норкой, не сдержала шумный выдох. Сузились! Совсем немного, но сузились. То есть имеется реакция на свет, то есть, возможно, всё было не так уж безнадёжно? Ну почему я не была офтальмологом? Почему мои знания ограничивались школьной программой по биологии? Я бы что угодно отдала за знание, как можно помочь Ронгвальду! Если, конечно, это не самообман, и ему в самом деле можно помочь. — Что ты увидела? За обычным самообладанием, с каким был задан вопрос, угадывалось и иное. Надежда? Тревога? — Твои зрачки сужаются от яркого света. — Я не стала увиливать от ответа. — Это может быть добрым знаком. Сказала и почти сразу пожалела — так осветилось лицо Ронгвальда. Только хотела добавить, что, вообще-то, никаких гарантий здесь дать нельзя, да и целительница я без году неделя, как Ронгвальд глубоким до мурашек голосом произнёс: — Если наступит день, когда я смогу увидеть тебя, мне больше нечего станет желать ни в этой жизни, ни в чертогах Вальгаллы. Я залилась густой краской, не зная, что можно ответить. А Ронгвальд поднялся с чурбака, протянул ко мне руки, и могла ли я не вложить подрагивавшие пальцы в его твёрдые ладони? — Сиара. У меня сердце перевернулось от того, как он произнёс моё имя. — Я помню, что обещал, — продолжил Ронгвальд, — и никогда не нарушаю данного слова. Ты получишь свободу от брачных уз и богатые дары в любой миг, как пожелаешь. В целости и сохранности я довезу тебя до Хольмгарда, и сердце моё обрадуется твоей радости от встречи с родными. Однако знай: в тот же день я посватаюсь к тебе, и какие бы условия мне ни выставили в ответ — исполню всё, только бы вновь назвать тебя женой. Будь у меня возможность — под землю провалилась бы от дичайшего смущения. «Позор, ну позор, — стыдил внутренний голос. — Девушка двадцать первого века, а готова, как тургеневская барышня, в обморок грохнуться! Да он за тебя, как за вёльву и целительницу хватается, а ты воображаешь невесть что и краснеешь, как дура!» «Неправда!» — твёрдо возразила я. Пересилив себя, подняла взгляд на Ронгвальда и впервые увидела в его строгих чертах глубочайшее волнение и не менее глубочайшую решимость. Он слышал моё сбивчивое дыхание, чувствовал зашкаливающий пульс, но не мог видеть выражение лица. Он не знал, какие чувства борются во мне, и какое побеждает. — Я… — Голос прозвучал так слабо, будто я и впрямь была на грани обморока. — Пока мне нечего желать. Муж мой. И зажмурилась, браня себя за идиотское косноязычие. В первый раз со мной такое было. Сильное. Глубокое. Всепоглощающее. Как океанские воды, что играючи перенесли мой дух сквозь столетия — чтобы спасти этого необыкновенного мужчину и спастись самой. В его объятиях. — Моя жена. — Прижимая меня к широкой груди, сердце в которой билось в унисон с моим, Ронгвальд смотрел на меня незрячими глазами. — Фрейей и Одином клянусь, ты не пожалеешь о сказанных брачных клятвах. — Я знаю, — тихо откликнулась я, в тот момент действительно чувствуя это всем существом. Пальцы Ронгвальда коснулись моей пылающей щеки. Нежно обрисовали контур, зацепив уголок губ. А затем он мягко склонился надо мной, заслоняя от опасного и сурового мира, в котором нам повезло встретиться. И долгий, бесконечно нежный поцелуй скрепил наши безмолвные клятвы вернее любого свадебного обряда.