Ненормальный практик 7 (СИ) - "Извращённый отшельник"

И единственное моё спасение, как ни нелепо, эфир. Впитаю его достаточно для того, чтобы протолкнуть духовную энергию хотя бы из низших узлов и тем самым приторможу разложение. В моём прошлом такой роскоши не было — если поймал перегруз ядра, считай труп. В этом ПОВЕЗЛО. Иначе эти четыре часа были бы моими последними.

Медленно дышу, втягиваю эфир из округи. Благо тут его куда больше, чем в других местах. Воздух вокруг начинает закручиваться в спирали, снежинки тают, не долетая метра. Я буквально втягиваю пространство в себя, заполняя пустоты в энергетических каналах. Пополнение происходит в скором темпе.

Через пятнадцать минут открываю глаза, смотрю на руку. Плоть на пальцах перестала таять. Чёрная жижа застыла, превратившись в некое подобие корок или налета, напоминающего обсидиан. Но и не зарастает. Неприятно конечно. Шевелю пальцами — суставы скрипят, а под корками чувствуется пустота, там, где раньше было мясо. Но что поделать, придётся уж точно не снимать маску ближайшие дни. Да и всё остальное. Хотя-я-я, может поиздеваться над людьми и прямо в таком виде полузомби появится на поле боя? Это был бы фурор. Ещё и сказал бы типа, аля Привет! Это Ненормальный Практик! Пришёл помахать тут мечом! Все решили бы, что я восставший мертвец и ринулись бы прикончить меня, хе-х.

Смех выходит хриплым, свистящим — легкие тоже пострадали. Ладно, никакой забавы в этом нет, пора одеваться, до рассвета всего час. Боюсь, не высплюсь и буду в «прекрасном» настроении, ага…

…

— Воробей! — кричит Степан. — Подъём! ПО-О-ОДЪЁ-Ё-Ё-ЁМ! Завтрак уже закончился! Скоро построение! ТЫ ГДЕ ШЛЯЛСЯ⁈ ПРИЗНАВАЙСЯ! К УТРУ ТОЛЬКО ПРИШЁЛ!

Его голосина бьёт по барабанным перепонкам, как полковой барабан. Чувствую, как под курткой шелушится мертвая кожа, как она цепляется за ткань рубахи. Каждое «Воробей!» заставляет меня вздрагивать, и этот мизерный импульс в мышцах приносит новую порцию мучений. Я — развалина. Обгоревший остов человека, который пытается притвориться живым.

— Говорю тебе, он пришёл полчаса назад. Где был всю ночь, черти знает! Я отлить выходил, его уже не было.

— Может к бабам ходил?

— Наш Воробей? Смеёшься? Он же скромняга каких свет не видывал! — хохотнул Степан. И снова за своё. — Воробей! Вставай, птичка! День начался! Война не ждёт!

ЗА ЧТО⁈ Я НЕНАВИЖУ ЭТОТ МИР! ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ВСТАВАТЬ, КОГДА ПОДЫХАЮ ТУТ С ПРОШЛОЙ НОЧИ⁈

Показываю им дулю, не поднимая головы. Палец дрожит, а костяшки под перчаткой ощущаются неестественно острыми.

— Отвяньте.

Ванька хихикает.

— Живой!

— Живой, живой! — усмехается Степан. — Вставай давай, пока Олаф не пришёл и не поднял тебя своим методом.

Смотрю на Степана, медленно, сантиметр за сантиметром поворачивая голову. Зрение фокусируется не сразу — мир плывет в сером тумане. Откуда в этом мужике столько энергии? Излучает её столько, что даже бесит.

— Встаю… встаю… достали…

Те смеются.

— Мы с Ванькой с завтрака вернулись, будили тебя, будили! Ты так и не встал. Думали, помер, если честно. Проверять пульс собирались.

— Не помер, — бормочу им, медленно садясь. — Просто… устал.

— Чем ты занимался всю ночь? И куда пропал? — любопытствовал Степан.

— Гулял.

— Гулёна, блин, — лыбится ветеран. — Везёт молодым, сил хоть отбавляй. Я вот от вчерашнего до сих пор отойти не могу.

Ага, знал бы он, что я тут сплошной кусок мяса с оголелыми костями!

— Кстати, Сашка, — Ванька вдруг от чего-то заводится азартно. — Мы завтракали, так на кормёжке только о тебе и речь. «Кто этот Воробей?», «Видели, как он стреляет?», «Трёх сержантов снял подряд, одного за другим!».

— Ага! — поддакивает Степан, — а Олаф божится, что ты воплощение северных богов, представь? Говорит, мол, стреляешь как какой-то там охотник из легенд. У него там целая речь была, со сравнениями и эпитетами. Похоже ты ему понравился.

Вздыхаю. Глубоко, тяжело. Смотрю в пол.

— Замечательно.

Как же пофиг. Я просто хочу умереть. Ну или оказаться в объятиях красотки и ни о чём не думать. А лучше двух или трёх. И менять их, менять их, менять их. И так по кругу. Хотя в моём состоянии можно только валяться увальнем, лицом в подушку и тихо сопеть.

— Гордись, — Степан хлопает меня по плечу. ЁПРСТ! БОЛЬНО, ГАД!!! ТАМ КУСКА КОЖИ НЕТ! — Ты ведь язычников прославил теперь на весь север. Люди восхищаются. И это… правда, что ты вчера настрелял на три тысячи рублей?

Киваю, натягивая сапоги. Кожаные голенища кажутся грубыми, как наждак. Каждый сантиметр, на который продвигаю ногу, точь сука маленькое сражение.

— Ничего ж себе! — восклицает Ванька.

Степан поддакивает:

— Это достижение, парень, особенно среди наёмников. — он вдруг приглядывается и уже серьёзней произносит. — Слушай, что с тобой? Выглядишь не очень…

Пожимаю плечами. Расскажи ему, всё равно не поверит.

— Всё в порядке. Скоро приду в норму.

— Понимаю, — кивает Ванька сочувственно. — Мне вот всю ночь кошмары снились. Взрывы, крики, кровь. Проснулся раз пять, вспотел весь. Тоже разбит. Но позавтракал и, вроде как, отлегло.

— У всех так, — добавляет Степан. — Первая настоящая битва засядет в голову надолго.

Сам же проверяю арбалет, болты. Закрепляю кожаный панцирь. Как же жжётся! Чёрт. Худший день за всё моё существование здесь. Накидываю тёмный плащ-накидку.

Степан и Ванька наблюдают. Потом первый говорит:

— Сегодня бойня будет жёстче. Британцы бросят всё, что есть. Все сорок тысяч.

— Мы выстоим? — тихо спрашивает Ванька.

Степан трясёт плечами.

— Не знаю, Ванька. Честно не знаю. Нас меньше раза в два. Если прорвутся… беда будет.

Ванька сглатывает. Понимает. Конечно понимает.

Я же закрепляю за спиной арбалет. Перекручиваю в руках два кинжала и чётко вставляю их в ножны у пояса. После чего уставшим, но спокойным голосом произношу:

— Выстоим.

Ещё бы не выстоять после того, что было сделано ночью. Были бы они в курсе, что генерал вражеской армии теперь моя подручная, точно не поверили бы. Но ведь для ненормального меня, это норма. И дальше только ненормальнее.

— Идём?

— Ага…

Вот так и прошла моя прошлая ночка. О-о-ох, поднимаюсь с настила. В суставах отчетливо щелкает, будто я не спал несколько часов, а застыл в одной позе на десятилетия, ха-х. Тело затвердевшее, тяжелое, как монолитный кусок камня. Каждый вдох дается с трудом. Снимаю перчатку. Кожа бледная, чуть ли не прозрачная, но, слава богу, она целая. Никаких оголенных челюстей и сочащейся сукровицы. Непросто Кощеем быть. Кости первыми мёрзнут! Надеваю её обратно. Холод здесь какой-то странный — не кусачий, а застойный, могильный, прям как в склепе. Теперь поесть бы, как же охота ПОЕСТЬ! Маску прочь и принимаюсь за оставленную Аннабель пищу. Чего⁈ А посвежее хлеба она найти не могла? Сплошной сухарь! Так, а что с вяленным мясом? А. Мне показалось. Это просто обсохшие куски. Окаменевшее сцуко мясо! Н-да-а-а, непорядок, это она так решила отомстить за «собаку»? Собрала тут объёдки, «смотри не подавись» называется. Запрокидую голову к потолку своей крохотной пещерки. Хм. А эфирит освещения еле-еле горит. Обычно они держат освещения годами.

Даже тут пожалела нормальных камней! Не думал, что Аннабелька так плохо будет относится к собственному хозяину! Похоже, придётся быть построже.

Ладно. Разберусь ещё с ней. Раз еды нет, пойду добуду сам.

Выползаю из пещеры и упираюсь в контур…

А неплохая защита, да и маскировка. Что ж, по контурному сокрытию Винтрехолл получает зачёт. А вот по провианту — неуд! Устрою ей такие пересдачи, мало не покажется!

Снимаю контур и вываливаюсь наружу.

Свежо-то как.

Шею и лицо обдувает тёплый ветер. А снег…

Его нет. Только зелёная трава и булыжники кругом. В воздухе густой аромат цветущего разнотравья и нагретой земли. Вдали череда серых холмов. И солнце. Яркое. Жгучее. Бьёт по глазам, отвыкшим от света, заставляя их слезиться. А небо такого чистого василькового цвета, что на миг перестаю дышать.