Сейчас я ехал это исправлять. Вычёркивать нельзя, документ есть документ, значит, дополнять. Странная штука — дополнять показания за человека, которого нет, и знать при этом, что он был прав, когда молчал, и что я прав, когда заговорю. Просто времена разные. У него не было за спиной Захарова. У меня, выходит, есть.
Припарковался я за квартал, потому что у самого здания стоять негде, и пошёл пешком, и по дороге ещё раз прогнал в голове старый текст. Слово в слово. Ройтман бы одобрил.
* * *
Кабинет был обычный. Стол, монитор, принтер на тумбочке, стопка папок у стены, окно с решёткой, за которым стоял тополь. На столе лежала папка с надписью на корешке, старая, с пожелтевшим уголком, и год на ней я узнал. Следователь был ровесником, лет сорока, в рубашке без пиджака, стриженный коротко, и посмотрел на меня без интереса и без неприязни: пришёл человек, которого ждали к часу, и пришёл он к часу.
— Геннадий Дмитриевич? Присаживайтесь. Паспорт, пожалуйста.
Интерфейс выдал ровный серый фон, а внутри у него сидело что-то тёплое и усталое, вроде остывшего чая, забытого на краю стола. Работал человек. Много работал, и я у него сегодня был не первый и не последний.
Он открыл папку и вынул лист. Я узнал почерк раньше, чем прочитал хоть слово, и почерк был мой, то есть Гены, и меня это до сих пор царапает.
— Это ваше объяснение. Вы тогда сообщили, что конфликтов ни с кем не имели, угроз в ваш адрес не поступало и оснований подозревать умышленный поджог у вас нет. Подпись ваша?
— Моя. Я это подписывал.
— Есть что дополнить?
— Есть.
