Таксист из Forbes 7
Глава 1
Внутренний терминал Манилы жил по своим законам. Рейсы тут объявляли вполголоса, очередь на посадку выстраивалась за час и стояла с философским спокойствием, а половина пассажиров везла с собой коробки, перемотанные скотчем, как посылки с фронта. Лера разглядывала всё это с открытым восторгом этнографа.
— Смотри, у них коробки вместо чемоданов. Это же гениально. Лёгкие, дешёвые, видно, где чьё.
— Хочешь, переупакуем твой сундук в четыре коробки?
— Мой сундук — фамильная ценность. Не богохульствуй.
До Пуэрто-Принсесы летел небольшой турбовинтовой самолёт, гудевший добродушно, по-тракторному. Час с небольшим Лера просидела, вжавшись лбом в иллюминатор: внизу сначала тянулось море с редкими лодками, потом из дымки выплыл Палаван — длинный зелёный хребет в океане, похожий на спящего зверя. Горы стояли в облачных шапках, вдоль берега вода светилась всеми оттенками от чернильного до молочно-бирюзового, и границы между оттенками были прочерчены так ровно, как будто их согласовывали в проектном бюро.
В аэропорту Пуэрто-Принсесы нас встречал человек с табличкой. На табличке фломастером было выведено «MR GENA + MADAM», и против этой формулировки я не нашёл возражений.
— Добро пожаловать на Палаван, сэр, мадам! — Человек сиял так, что табличку можно было не подсвечивать. — Меня зовут Джун-Джун. Хозяин просил доставить вас особенным образом. Вертолёт ждёт.
— Вертолёт, — повторила Лера и посмотрела на меня. — Ген. Он сказал «вертолёт»?
— Хозяин виллы писал, что организует трансфер, — сказал я. — Про воздушное судно речи не было. Видимо, сюрприз.
Сюрприз стоял на краю лётного поля — небольшой, четырёхместный, видавший разное, зато с гордой надписью «Island Hopper» на борту. Пилот, седой австралиец в шортах и наушниках на шее, пожал нам руки, пристегнул Леру с отеческой тщательностью и выдал каждому по гарнитуре.
Взлетели мы мягко, боком, как поднимается стрекоза. И через минуту я услышал в наушниках Лерин голос, севший на пол-октавы:
— Мамочки. Ген. Я первый раз на вертолете лечу.
Внизу разворачивалось то, ради чего люди летят через полмира. Берег уходил на север зубчатой линией бухт, и в каждой бухте вода была устроена по-своему: где-то гладкая и тёмная, как бутылочное стекло, где-то взбитая прибоем в белую пену вдоль рифа. Известняковые скалы поднимались прямо из моря отвесными серыми стенами, поросшими по макушке джунглями. Между скал прятались лагуны неправдоподобного цвета — такой получается, если развести гуашь «изумрудная» в молоке, и я в жизни не поверил бы этому цвету на фотографии. Тень нашего вертолёта бежала по воде, пересекала белые полосы отмелей, прыгала через рыбацкие лодки на тонких бамбуковых поплавках. Лодки отсюда, сверху, были похожи на водомерок.
Лера молчала весь полёт, только иногда в наушниках раздавался короткий выдох. Интерфейсу было чем заняться: её янтарь разгорелся до расплавленного золота, пузырьки шли непрерывной струёй, и на языке у меня стояла карамель с морской солью. Человек был счастлив полностью, без остатка и без задней мысли, и я честно грелся об это счастье все двадцать пять минут полёта.
Максим Викторов летал на вертолётах десятки или даже сотни раз: на буровые, на карьеры и заводы. Из всех полётов он запомнил вибрацию и то, как берёг костюм от масляных пятен. Смотреть вниз ему было некогда, внизу лежали активы. Здесь внизу лежала просто красота, никому из нас не принадлежавшая, и смотреть на неё оказалось лучшим занятием из возможных.
Вертолёт присел на площадку у рыбацкой деревни, подняв тучу песка и распугав кур. Дальше, по словам Джун-Джуна, ждал наземный транспорт.
* * *
Наземный транспорт заслуживает отдельного абзаца.
Это был микроавтобус породы, которую я затрудняюсь определить: за основу когда-то взяли японский фургон, потом чинили его всем архипелагом лет тридцать. Лобовое стекло пересекала трещина в форме молнии, заботливо обклеенная по контуру цветным скотчем. Боковые стёкла отсутствовали как класс — вместо них гулял горячий ветер. С зеркала свисали чётки и образок, компанию им составлял вымпел баскетбольной команды, а на торпеде дремала пластиковая собака с отломанной головой, прикрученной обратно синей изолентой. Дверь Джун-Джун открывал через окно, изнутри, специальным движением, которому явно учатся не один год.
— Лучшая машина на побережье! — гордо сообщил он, хлопнув ладонью по капоту. Капот отозвался гулом. — Кондиционер природный, обзор панорамный!
Я обошёл машину кругом. Профессиональное сострадание требовало выхода. Силой воли заглушил все всплывающие теги, указывающие на то, что вряд ли это чудо техники проедет еще хотя бы километром двадцать.
— Джун-Джун, у тебя правая передняя подвеска стучит?
— Поёт! — поправил он, поднимая палец. — Уже четыре года поёт. Значит, живая.
Против такой диагностической школы возразить было нечего. Мы погрузились, мотор завёлся со второго оборота с удивлённым чиханием, и дальше двадцать минут мы ехали по грунтовке через деревню и пальмовые рощи. Дорога была из тех, на которых подвеска либо поёт, либо умирает: вертолёт, как я теперь понимал, был со стороны хозяина виллы жестом гуманизма. Мимо проплывали дома на сваях, огороды, буйволы в грязевых ваннах, дети, махавшие нам обеими ладонями, и петухи. Петухов было много, они держались по обочинам с осанкой инспекторов ДПС.
— Я уже люблю это место, — прокричала Лера сквозь ветер. — Тут всё живое!
* * *
Вилла стояла на пригорке над бухтой, последняя в коротком ряду из четырёх, и слово «вилла» ей даже льстило в меру. Дом был из тёмного дерева, под пальмовой крышей, с широкой террасой на столбах и лестницей к собственному куску пляжа. На террасе висел гамак, стояли два плетёных кресла и стол, отполированный локтями предыдущих счастливцев. Сад вокруг рос без плана и оттого казался праздничным: бугенвиллея наваливалась на перила лиловой пеной, у крыльца торчали кусты с красными звёздами цветов, а над крышей склонялось манговое дерево, увешанное зелёными плодами, как ёлка игрушками.
Лера прошла дом насквозь, вышла на террасу, посмотрела на бухту и села в кресло с видом на всё сразу.
— Так, — сказала она. — Я никуда отсюда не уеду. Оформляй что хочешь: гражданство, огород, рыбацкую лицензию, меня в жёны местному вождю. Я остаюсь.
— На восемь ночей у нас всё оплачено, дальше по обстоятельствам.
Внутри было прохладно и просто: белёные стены, вентилятор под потолком, кровать под марлевым балдахином от москитов, душ с видом в маленький внутренний дворик, где на камне сидела ящерица размером с ладонь и делала вид, что она тут декоративный элемент. Мы разобрали вещи за десять минут — сработала Лерина логистика, каждый мешочек знал своё место.
Отдельного упоминания заслуживал гамак. Лера обошла его дважды, как обходят незнакомую собаку, потом всё же рискнула и села. Гамак качнулся, принял её, и следующие пять минут я наблюдал редкое зрелище: человек, способный вести три переговорных потока одновременно, пытался понять, куда девать вторую ногу. Победила в итоге Лера, гамак сдался и признал её своей.
— Всё, — донеслось из гамака. — Здесь будет мой офис. Приёмные часы — никогда.
— А обедать как же?
— Обеды подавать в офис.
Я сходил в дом, принёс ей воды со льдом из холодильника, который здесь урчал на всю кухню, как отдельное домашнее животное, и был награждён титулом лучшего секретаря побережья.
И вот когда мы переоделись в отпускное и я впервые за сутоки почувствовал себя человеком без багажа, снаружи раздалось полновесное оперное «ку-ка-ре-ку» с раскатом на финальном слоге. Лера застыла с тюбиком крема в руке.
— Это что было?
— Судя по подаче — солист. Живёт, полагаю, где-то под террасой.
— У нас будет свой петух. — Она произнесла это медленно, распробовав. — Гена, у нас на вилле свой петух. Люди платят за шум моря, а у нас в комплекте духовой оркестр.
