Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Мадам умеет покупать, — сообщил он мне доверительно, укладывая пакеты в коляску. — Мадам дают цену для своих. Вы счастливый человек, сэр.

— Я в курсе, — сказал я чистую правду.

Готовить решили сами — ради этого и ходили рынок. План был у каждого свой, и кухня виллы превратилась в два цеха. Лера отвечала за салат из зелёного манго, рецепт которого выудила у Розы вместе со словами: тонкая соломка, лук, помидоры, немного сушёных креветок и заправка, в которой сходились рыбный соус и сок каламанси. Мне же достался тунец.

Его я готовил на углях, на решётке, предварительно выдержав в маринаде собственного сочинения: соевый соус, чеснок, имбирь и тот же каламанси, маленький местный цитрус, заменяющий тут лимон, уксус и половину аптеки. Угли Роза выдала из своих запасов вместе с наставлением не лить на них ничего горючего, а раздувать веером, и веер выдала тоже. Я стоял над мангалом с веером, в фартуке с вышивкой «ДИАГНОСТ», привезённым Лерой через два океана, и понимал, что в жизни бывают композиции, которые не придумаешь нарочно.

Диверсия случилась на фланге салата. Лера, увлёкшись, решила добавить в заправку местного перца — маленького, с ноготь, из связки, висевшей на кухне для красоты. Для пробы она лизнула палец, которым этот перец трогала.

Дальнейшее заняло минуты полторы и надолго вошло в семейную историю. Лера выпила воду из двух стаканов, схватилась за манго, потом за хлеб, потом попыталась дышать открытым ртом, как учат в кино про роды. Я нашёл в холодильнике банку сгущённого молока — единственную молочную позицию в доме — и выдал ей ложку. Сгущёнка сработала.

— Он же крошечный, — сказала Лера, отдышавшись и глядя на перец с новым, глубоким уважением. — Он размером с канцелярскую кнопку.

— Кнопка тоже маленькая, пока на неё не сядешь. Это силинг-лабуйо, я про него читал. Входит в десятку самых злых перцев планеты.

— И они вешают его на кухне. Просто так. Связками.

— Для красоты. Как у нас чеснок.

— Дикие, прекрасные люди, — заключила Лера и убрала перец на самую верхнюю полку, подальше от себя.

Обедали на террасе. Тунец вышел таким, что мы съели его в тишине, нарушаемой только междометиями, а салат — Лера переделала заправку уже без экспериментов — оказался ему ровней: кислый, свежий, хрустящий, из другого мира по сравнению со всем, что называют салатом в средней полосе. Герман Аркадьевич получил корку хлеба в знак перемирия и принял её без благодарности, как налог.

— Вот скажи мне, — Лера вытянула ноги на соседнее кресло и держала в руке кружку с каламанси-соком. — Почему дома так не получается? Продукты, допустим, тут лучше. Но ведь и настроение другое. Дома я бы уже трижды посмотрела в телефон.

— А здесь?

— А здесь мне телефон нужен только как фотоаппарат. — Она прищурилась на бухту.

После обеда пришло время моря, и море в этот день выдало программу, за которую в океанариумах берут отдельный билет.

Мы взяли у Розы две маски с трубками — она сказала, за скалой слева живёт риф, самый нарядный на этом берегу.

У кромки воды меня вдруг придержало изнутри. Вчера мы просто плескались у берега: вода по грудь, дно под ногами, солнечные пятна на песке — и прошлое молчало, ему было не за что зацепиться. Теперь в руке лежала маска, а впереди, за скалой, начиналась глубина. Я умер на глубине. Максим Викторов вдохнул из акваланга, в котором заботливые люди всё подготовили заранее, и последнее, что он видел, была толща воды цвета чернил, красивая до самого конца. Тело об этом помнило лучше меня: ладонь с маской стала мокрой не от моря.

Следом пришла мысль совсем уж иррациональная, из тех, что не показывают даже собственному аналитику. А вдруг там, на глубине, что-то перещёлкнет обратно. Вдруг механика, однажды переселившая меня сюда, сработает вторым концом, и я открою глаза в прежнем теле, в прежней жизни — а всё это, петух с ариями, гамак, женщина, поправляющая маску в трёх шагах от меня, останется по другую сторону воды и никогда не будет моим. Страх был устроен по-детски, при этом весил вполне по-взрослому, и я секунды три честно стоял с ним лицом к лицу.

Потом посмотрел на Леру. Она воевала с ремешком маски, запутавшимся в волосах, ругалась шёпотом и была настолько живая и здешняя, что иррациональное съёжилось и потеряло голос. Я отбросил эти мысли — сознательно, как откладывают инструмент, которым сегодня не работают, — взял её за руку, тёплую и надёжную, и мы пошли в воду.

Риф начался внезапно: песчаное дно вдруг ушло вниз ступенькой, и под нами открылся город. Кораллы стояли кварталами — лиловые ветвистые, мозговидные жёлтые, рыжие оленьи рога и столовые, расходившиеся ярусами, как этажи парковки. Между ними ходило население: стайки жёлтых рыб с чёрной полосой через глаз, рыбы-попугаи, грызшие коралл с отчётливым хрустом, слышным под водой, синие мальки, вспыхивавшие неоном, когда на них падало солнце, и один груперок в засаде под козырьком, страшно недовольный нашим появлением.

Лера плыла рядом, вцепившись в мою руку, и сквозь трубку время от времени доносилось её мычание — так она восторгалась с занятым ртом. А потом из синевы слева, из открытой воды, вышла черепаха.

Она была размером с тазик, зеленовато-бурая, с панцирем в светлых разводах и точёной стариковской головой, и шла она через риф по своим делам, гребя ластами с медлительностью существа, у которого всё время мира лежит на депозите. На нас она посмотрела по очереди, обоими глазами, вынесла вердикт «не еда и не опасность» и прошла в трёх метрах, позволив себя разглядеть от клюва до задних ласт. Лера сжала мою руку так, что побелели её собственные пальцы.

Когда черепаха растворилась в синеве, мы вынырнули, и Лера сорвала маску:

— Ген!!! Черепаха!!!

— Видел. Мы плыли рядом.

— Настоящая! Дикая! Она на меня посмотрела! — Она молотила по воде ладонью, теряя от восторга связность.

Я понимал её восторг лучше, чем мог объяснить. У Максима Викторова была яхта длиной сорок шесть метров, с вертолётной площадкой и мастер-каютой в две мои серпуховские квартиры. За восемь лет владения он провёл на ней в сумме недель пять — почти целиком с людьми, которых нельзя было назвать друзьями даже в тосте.

А теперь я болтался в этом море в трусах за девятьсот рублей, и черепаха смотрела на меня как на равного.

После моря начался дождь — первый за поездку и такой, каких я раньше не видел. Из-за мыса выползла сизая туча, минуту повисела над бухтой, приценяясь, и обрушилась вниз всей массой сразу, без разгона и первых капель. Вода стояла стеной, крыша террасы гудела, как барабан, водостоки захлебнулись через десять секунд. Мы сидели под навесом в двух метрах от потопа, совершенно сухие, и Лера хохотала, протягивая ладонь за границу крыши: струи били по руке, как душ Шарко.

— Бабушка твоя говорила — дожди! Плащик, говорила, возьми!

— Плащик против такого — это зонтик против водопада!

Через двадцать минут всё закончилось так же разом, как началось. Солнце вернулось на рабочее место, от земли повалил пар, сад стоял глянцевый и притихший, и Герман Аркадьевич вышел из-под террасы взъерошенный и оскорблённый до последнего пера в хвосте.

Вечером, после заката, отработавшего по вчерашнему высокому стандарту, мы сидели на террасе. Лера листала фотографии за день и вдруг притихла. Я почувствовал перемену раньше, чем увидел: пузырьки в янтаре улеглись, и цвет стал глубже, вдумчивее.

— Ген. А давай когда-нибудь построим дом у воды. Не обязательно тут. Можно у нас, на каком-нибудь озере. Но чтобы терраса и чтобы вода была видна с кровати. Я сегодня поняла, что это, оказывается, моя мечта. Смешно: сорок лет без малого прожила, бизнес построила, а мечту нашла только тут, в отпуске.

Она сказала «построим». Множественное число легло между нами тёплым и очень серьёзным грузом, и она сама это услышала, потому что покосилась на меня быстро, проверяя.