Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Лера прощалась с островом через иллюминатор, как с роднёй на перроне. Я смотрел вместе с ней: бухты уходили под крыло одна за другой, и где-то среди них осталась наша, с петухом и гамаком. Мы вернёмся через два дня, говорил я себе, и половина меня в этом даже не сомневалась. Вторая половина по старой памяти не любила слово «вернёмся», сказанное до выхода из операции.

Манила надвинулась через час — сначала дымкой на горизонте, потом бурым пятном во всю ширину иллюминатора. После Палавана город сверху выглядел ошибкой художника: тот рисовал изумрудное и бирюзовое, а потом уронил на угол листа серую кляксу, и клякса расползлась на два миллиона человек. Крыши, крыши, эстакады, стадион, залив в нефтяной плёнке, и всё это дрожало в утреннем мареве, как дрожит воздух над мангалом.

— Даже сверху слышно, что тут пробки, — сказала Лера, отлипая от стекла. — Ладно. Город так город. В конце концов, у меня список магазинов, а у тебя какие-то скучные дела. Кто из нас проведёт день лучше — вопрос решённый.

— Не спорю ни секунды.

Молл в Макати начинался прямо от кондиционированного перехода и уходил вдаль на километры — город в городе, с пальмами в кадках, фонтаном и температурой, от которой Лера немедленно достала палантин. Мы позавтракали в кафе с видом на зелёный внутренний двор, и за кофе она разложила передо мной план кампании: три этажа, семь точек, обувь смотрим, платья меряем, на сумки только любуемся, потому что чемодан.

— Значит, так, — сказала она, убирая телефон. — Сейчас одиннадцать. Во сколько тебя ждать?

— К трём вернусь. Максимум к четырём. Рейс на Бохоль в семь, времени с запасом.

— К четырём. — Она кивнула, и по янтарю прошла уже знакомая мне тонкая рябь, одиночная, как круг от камешка. — Ген. Я не задаю вопросов, ты заметил?

— Заметил и оценил.

— Это дорого мне даётся. — Она сказала это легко, с улыбкой, но глаза остались серьёзными. — Я по профессии человек, который задаёт вопросы, пока не станет скучно. Так что ты там аккуратнее в своих делах, ладно? Возвращайся к четырём, и чтобы лицо было довольное.

— Будет довольное.

— И давай так, — добавила она, вставая. — Раз в час шли мне что-нибудь. Смайлик, точку, селфи, можно даже без улыбки. Я тебе в ответ — фото обуви, которую не куплю. Договорились?

— Раз в час. Принято.

Она поцеловала меня — коротко и задержала ладонь на моей груди на полсекунды дольше обычного. С этой ладонью я и ушёл, унося её тепло сквозь холод кондиционеров, и уже на эскалаторе поймал себя на мысли, что поцелуй по композиции вышел похожим на те, которыми провожают, а не на те, которыми отпускают за хлебом. Аналитик внутри предложил не заниматься литературоведением. Я согласился.

Такси я взял у выхода из молла — белый потрёпанный седан с водителем, у которого на зеркале висели чётки, а на торпеде стояла фигурка боксёра Пакьяо. Узнав адрес, водитель кивнул с одобрением: хороший квартал, спокойный, его брат держит там лавку. По дороге он успел рассказать мне про брата, про сына-моряка, про цены на рис и про то, что дождей в этом году мало. Я слушал вполуха и кивал в нужных местах.

Ползли мы через Макати двадцать минут, которые по московским меркам тянули на час. Манильский трафик оказался не движением, я бы назвал его агрегатным состоянием: машины, джипни, мотоциклы и тележки существовали в одном потоке плотно, как зёрна в початке, и поток этот перемещался рывками по законам, недоступным приезжему глазу. Джипни были отдельным зрелищем — удлинённые машины, потомки армейских внедорожников, раскрашенные каждый в свою легенду: хром, гирлянды, святые лики, драконы, надписи «GOD BLESS OUR TRIP» по борту. Пассажиры сидели внутри вдоль бортов, деньги за проезд передавали по цепочке рук к водителю, и сдача возвращалась той же живой почтой.

Я смотрел в окно и читал город. После пляжной азбуки Палавана здешний воздух был плотным во всех смыслах: ауры стояли стеной, тесно, внахлёст, как сами дома. Усталость цвета мокрого картона у людей на остановках. Цепкий охотничий оранжевый у мальчишек, шнырявших между машинами с гирляндами воды и сигарет поштучно. У витрины ломбарда двое мужчин считали деньги, и от обоих тянуло знакомой ржавчиной — вкус мелкой, будничной нечестности, к которому я принюхался ещё в Серпухове. Город был живой, огромный, голодный и совершенно не злой в целом: он просто работал, как работает любой гигантский механизм, не глядя, что попадает в шестерни.

Вышел я за квартал до места — старая манера, о которой водитель ничего не спросил, — и остаток прошёл пешком, забрав по дороге бутылку воды в лавке, где продавали заодно лотерейные билеты, сим-карты и жареные бананы на палочке. Улица жила своей жизнью: у парикмахерской ждали очереди мужчины с газетами, из окна второго этажа женщина спускала на верёвке корзину, и мальчишка внизу загружал в неё хлеб. За мной никто не шёл, ничьи ауры не липли к спине. Я допил воду, выбросил бутылку в переполненную урну и повернул в переулок.

Кафе «Mercado» нашлось в переулке за респектабельной улицей — в том поясе города, где глянец Макати уже кончился, а трущобы ещё не начались. Заведение оказалось приличным и будничным: кофемашина, стойка с выпечкой, вентиляторы под потолком, телевизор с баскетболом без звука, а за столиками конторские служащие ели поздний завтрак. Конспирацией здесь и не пахло. Место выбирал человек, понимавший, что лучшая маскировка — скука.

Он сидел за дальним столиком у стены и поднялся мне навстречу — невысокий, лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой, в отглаженной рубашке с коротким рукавом. Внешность школьного учителя на пенсии, из тех, кого бывшие двоечники через двадцать лет узнают на улице и почему-то до сих пор побаиваются.

— Мистер Гена. — Рука у него была сухая и твёрдая. — Называйте меня Кано. Кофе здесь приличный, возьмите с калабарским мёдом, рекомендую.

Интерфейс снял с него мерку за секунды, и результат меня скорее устроил. Аура лежала ровным серо-зелёным полем, цвета старой купюры, без рваных краёв страха и без лимонной ряби вранья. На языке стоял вкус крепкого чая с сахаром — деловая сосредоточенность, выдержанная годами. Страха в нём не было, подвоха тоже: передо мной сидел человек за своей обычной работой.

Кофе с калабарским мёдом действительно оказался приличным. Прежде чем перейти к делу, Кано попросил паспорт, изучил его неторопливо, страницу за страницей, задержался на визовом штампе и вернул с лёгким кивком, как библиотекарь возвращает формуляр.

— Спасибо. Не люблю работать с людьми без прошлого. У вас прошлое в порядке: въехали легально, летите с женщиной, живёте на Палаване, отель оплачен картой на ваше имя. Скучная биография.

— Вы проверяли отель?

— Я проверяю всё, до чего дотягиваюсь, мистер Гена. За это меня и рекомендуют. — Он сложил руки на столе. — Теперь ваша очередь спрашивать. Вы ведь тоже не любите людей без прошлого.

— Ваша репутация добралась до меня раньше вас, — сказал я. — Люди, которых я спрашивал, отзывались о вас одинаково. Это редкость.

— Одинаково хорошо или одинаково плохо?

— Одинаково скучно. Для вашего ремесла это высшая оценка.

Кано улыбнулся уголками глаз и налил и себе и мне воды из графина.

— Тогда к скучному. — Голос он не понижал: за соседними столиками жевали свои завтраки люди, которым не было до нас никакого дела, и обычная громкость защищала лучше шёпота. — Вы продаёте, я покупаю. Расчёт получаете переводом на счёт, который укажете, основание — консультационные услуги, документы к нему прилагаются, комиссия три процента. Крупные суммы дробим: банки не любят круглых чисел и одинаковых дат. Сначала тест любого размера, какой вас успокоит. Потом основная часть, при мне, с вашего устройства, и посредники между вашим кошельком и сделкой исключены. Вопросы?

— Два. Почему кафе, а не офис?

— Офис есть, и до него мы дойдём. Кафе — это где я смотрю на клиента, прежде чем вести его в офис. — Он сказал это без улыбки, буднично. — Второй вопрос?