Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Атмосфера резко переменилась. Племя собралось вокруг костра, образуя плотный круг. Великаны сидели на брёвнах, на камнях, на земле, разговаривали, смеялись, рычали. Напряжение, которое было раньше, начало растворяться. Еда объединяла, даже тех, кто час назад смотрел на меня с недоверием и презрением.

Гул голосов, низких, гулких, сливался в общий шум, похожий на раскаты далёкого грома. Смех великанов был громким, раскатистым, заставлявшим землю вибрировать. Рычание — частью разговора, способом выразить эмоцию, согласие, несогласие.

Дети бегали между взрослыми, играли, толкались, кричали. Матери изредка одёргивали их, хватали за руки, усаживали рядом с собой, но через минуту дети снова вскакивали, убегали, продолжали игры.

Женщины следили за приготовлением, подходили к котлам, пробовали бульон, добавляли соль, травы, переворачивали мясо на решётках. Они работали с той же слаженностью, что и мужчины во время разделки.

Когда первые куски мяса были готовы, женщины начали раздавать их. Сначала вождю — лучший кусок, ребро коровы, огромное, обугленное снаружи, сочное внутри. Грунвальд взял его руками, откусил, жевал медленно, с достоинством.

Потом старейшинам, охотникам, остальным по очереди.

Фридвульфа получила свою порцию, большую, щедрую — печень овцы, ещё дымящуюся, ребро, несколько кусков грудинки.

Нас с отцом и матерью усадили на толстое бревно у самого костра, но на небольшом отдалении от остального племени. Мать не переставала прикасаться ко мне: то гладила по голове, то клала тяжелую ладонь на плечо или спину, словно боялась, что я исчезну. Она давала мне лучшие куски: сочное ребро, нежную печень, которая таяла во рту. Я ел с аппетитом, хотя еда была грубой — никаких специй, просто жареное мясо, но невероятно вкусное. Отец, сидя рядом, вел вежливую беседу с вождем Грунвальдом, обмениваясь новостями о магическом мире и племени.

Еда творила чудеса. Даже те охотники, что недавно смотрели на меня с презрением, теперь ели рядом, и враждебность в их взглядах сменилась насыщенным безразличием. Несколько великанов подошли к отцу, неловко, но искренне благодаря его за щедрый дар. Грунвальд кивнул нам через костер — то ли в знак признания, то ли просто из вежливости.

Внезапно гул затих. Из дальнего края поселения, от отдельной землянки, вкопанной в корни огромного тройного дуба, показалась фигура. Шаман. Он шел медленно, опираясь на костяной посох, и каждый его шаг отдавался в тишине. Племя замерло в почтительном молчании, лишь треск костра нарушал тишину. Старик приближался, и я почувствовал, как внутри меня сжалось что-то холодное и острое. Момент истины был близок.

Землянка, из которой он вышел, располагалась отдельно от всех остальных жилищ, на самом краю поселения. Это было не просто жилище — это было святилище, место силы, куда обычные члены племени заходили только по приглашению или в крайней нужде.

Землянка была выкопана в корневище огромного тройного дуба. Три ствола росли из одного корня, сплетаясь между собой, образуя естественную арку. Корни были толщиной шире человеческого тела, извивались, уходили глубоко в землю, и именно между ними, в естественном углублении, было вырыто жилище.

Вход был низким, едва заметным под навесом из ветвей и мха. Над входом висела шкура — не свежая, а старая, потемневшая от времени и дыма, покрытая нарисованными символами. Символы были тёмно-красными, почти чёрными — кровь? Охра? Что-то ещё? Они складывались в узоры, которые я не мог прочесть, но которые вызывали странное ощущение беспокойства, словно смотреть на них было неправильно, нарушало какой-то запрет.

На ветвях дуба висели костяные подвески, позвонки, нанизанные на верёвки, маленькие фигурки, вырезанные из кости или дерева. Рядом стояли тотемы — грубо вырезанные столбы с изображениями зверей и людей (великанов?), чьи лица были искажены в гримасах ярости или боли.

И вот из этого места вышел он.

Фигура была невысокой по меркам великанов — около четырёх метров ростом, что делало его почти карликом среди соплеменников. Телосложение худое, жилистое, но в движениях чувствовалась сила — не грубая, мускульная сила охотников, а другая, внутренняя, скрытая, которая исходила не от тела, а от чего-то более глубокого.

Лицо его было как высохший фрукт, который пролежал на солнце слишком долго. Морщины на морщинах, кожа тёмная, почти коричневая, натянутая на кости так туго, что казалось, ещё немного — и она порвётся. Нос крючком, острый, похожий на клюв хищной птицы. Рот беззубый, или почти беззубый, губы втянуты внутрь, что делало лицо ещё более мертвенным.

Глаза. Один — левый — был белым, полностью затянутым бельмом, слепым, но почему-то не мёртвым, а смотрящим куда-то вглубь, внутрь, туда, куда живые глаза не видят. Второй — правый — был чёрным, настолько чёрным, что зрачок почти сливался с радужкой, создавая ощущение бездонной ямы. И этот глаз горел. Не буквально, но метафорически — в нём был огонь, интенсивность, которая заставляла отводить взгляд.

Волосы седые, длинные, свисали до плеч широкими прядями, в которые были вплетены кости — мелкие позвонки, птичьи черепа, когти. Перья торчали из волос, закреплённые кожаными шнурками, покачивались при каждом движении головы. Борода длинная, седая, в ней тоже были кости, бусины из резного камня, узлы из верёвок.

Шаман был одет в долгополую шубу из мягких на вид шкурок — всех оттенков серого, бархатистые, многослойные, сшитые одна с другой так, что трудно было понять, где заканчивалась одна и начиналась другая. Под шубой — накидка из какой-то грубой светлой ткани, покрытая рунами. Руны были вышиты — жилами? Или нарисованы кровью? При движении они, казалось, мерцали, меняли форму, хотя это могло быть игрой света от костра.

Украшений на шее, руках, ногах было много. Слишком много.

Похоже, что традиционное для гигантов ожерелье из когтей и клыков свисало с шеи несколькими слоями, каждое кольцо тяжёлое, тихо постукивающее при движении. Когти разных размеров — от мелких лисьих, на верхнем ярусе, до огромных медвежьих, клыки волков, кабанов, что-то ещё, чего я не узнал. На запястьях и лодыжках браслеты как из цельных костей, так и наборные, нанизанные на кожу. Они тоже стучали друг о друга с каждым шагом. На пальцах кольца из рогов— толстые, грубые, некоторые покрыты резными элементами.

Пояс был увешан мешочками — кожаными, маленькими, каждый завязан серебряным шнурком. Внутри, судя по звуку, были травы, порошки, кости, что-то ещё. Мешочки позвякивали, довершая постоянный аккомпанемент движениям шамана.

В правой руке он держал посох — не деревянный, а костяной. В его основе была бедренная кость, огромная, длиной около двух метров, отполированная до блеска временем и прикосновениями. Дракона? Другого великана? Невозможно было сказать точно, но размер и форма говорили о том, что существо, которому принадлежала эта кость, было огромным и сильным. На вершине посоха был закреплён чёрный камень — размером с его кулак, неправильной формы, матовый, поглощающий свет. Обсидиан, возможно, или что-то ещё более редкое. Камень был обмотан кожаными ремнями и жилами, которые удерживали его на месте, вплетаясь в выемки в кости. Резьба покрывала поверхность камня — руны, символы, линии, которые, казалось, двигались при определённом угле света.

Посох был не просто ритуальным предметом, но и явным оружием. Вес камня на вершине делал его смертельной дубиной, способной проломить череп одним ударом. Функциональность и символизм в одном — типично для великанов, у которых каждый предмет должен был иметь практическое применение.

На поясе шамана висела большая ритуальная маска, вырезанная из кости, способная покрыть верхнюю половину его лица от лба до верхней губы. Прорези для глаз были узкими, косыми, делающими взгляд носящего угрожающим и нечеловеческим. Изображение было гибридным, смесью зверя и человека — рога торчали из лба, изогнутые и острые, лоб был покрыт резными линиями, имитирующими шерсть, нос вырезан как звериная морда, широкая и приплюснутая. Нижняя часть лица оставалась открытой, позволяя говорить и дышать во время церемоний. Маска использовалась в ритуалах, когда шаман становился посредником между миром людей и миром духов, воплощая в себе и то, и другое.