Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Звуки, которые она издавала, были почти нечеловеческими. Рычание, стоны, всхлипы — речь или просто эмоции, вырывающиеся наружу без контроля? Но потом я различил слова, повторяющиеся снова и снова, сквозь рыдания:

— Minn sonr… Minn smári… Minn sonr…

Мой сын. Мой маленький. Мой сын.

На древнегерманском, языке, которого я почти не знал, но который проникал в сознание, заставлял понимать без перевода.

Дыхание покинуло меня совсем. Тьма начала сгущаться по краям зрения. Я попытался пошевелиться, подать знак, но тело не слушалось, зажатое в объятиях, сильных, как объятия медведя.

— Фридвульфа! Осторожнее! Ты его задушишь!

Голос Роберта прорезал туман в голове, громкий, резкий, тревожный. Я почувствовал, как он подошёл, положил руку на плечо матери — маленькую человеческую руку на огромное великанье плечо.

— Friðulfr! Barn! Má ekki anda!

Он повторил на древнегерманском, громче, настойчивее.

Мать подняла голову, посмотрела на него. Глаза мокрые, красные, полные слёз. Лицо искажено горем и радостью одновременно. Она моргнула, словно очнулась от транса, посмотрела на меня, всё ещё зажатого в её руках.

Хватка ослабла. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы я смог вдохнуть — жадно, судорожно, воздух ворвался в лёгкие, обжигая горло. Кашель, ещё один вдох, ещё.

Фридвульфа смотрела на меня с ужасом, осознавая, что чуть не причинила вред. Руки дрожали, но не отпускали полностью, только ослабили давление, держа меня бережно, словно я был сделан из стекла.

— Прости… прости, мой маленький… прости…

Голос её был хриплым, сломанным от рыданий. Она прижала меня к себе снова, но теперь мягче, осторожнее. Одна рука обнимала, другая гладила по голове, по спине, нежно, так нежно, как только могла огромная рука, способная ломать кости зверей и валить деревья.

Роберт стоял рядом, держа руку на её плече, готовый снова вмешаться, если понадобится. Но не понадобилось. Фридвульфа теперь контролировала себя, хотя слёзы продолжали течь, капая на землю, образуя маленькие влажные пятна на утоптанной почве.

Я стоял в её объятиях, обнимаемый, согреваемый, окружённый запахами и звуками, которые были одновременно чужими и странно знакомыми. Мать, моя мать. Фридвульфа. Великанша, родившая меня, отпустившая годы назад, ждавшая всё это время.

Вина ударила снова, острая, болезненная. Что, если я занял место её настоящего сына? Что, если душа, которую она любила, исчезла, уступив место мне — попаданцу и чужаку? Она обнимала меня, но обнимала ли она того, кого должна была обнимать?

Я не знал ответа и никогда не узнаю. Но сейчас, в этот момент, находясь в её объятиях, слушая её всхлипы и шёпот на чужом языке, чувствуя прохладу её тела и влагу её слёз, я понимал одно: для неё я был её сыном. Единственным. Неважно, кем я был в душе. Важно, что я был здесь, живой, реальный, вернувшийся к ней после долгих лет разлуки. И это было всё, что имело значение.

Когда Фрида наконец ослабила хватку настолько, что я смог свободно дышать и видеть не только её грудь перед лицом, но и окружающий мир, она начала говорить. Слова лились из неё потоком, быстрым, хаотичным, смешанным — английский и древнегерманский переплетались, образуя странный гибрид, который я едва мог понять.

Акцент был сильнейшим, какой я только слышал. Слова глотались, обрывались на середине, заменялись рычащими звуками, которые, казалось, были больше похожи на звуки зверя, чем на человеческую речь. Английские слова произносились с таким искажением, что я угадывал их скорее по контексту, чем по звучанию. Древнегерманские я не понимал вовсе — грубые, гортанные, они проносились мимо моего сознания, оставляя только ощущение интенсивности, эмоциональности, но не смысла.

Роберт стоял рядом, переводя по мере возможности, хотя и сам, как я видел, не всегда улавливал смысл. Иногда он морщился, переспрашивал, просил её повторить медленнее, на одном языке. Иногда просто пожимал плечами, признавая своё поражение перед потоком материнских слов.

Первое, что она сказала, всё ещё держа меня на руках, глядя мне в лицо так пристально, словно пыталась запомнить каждую черту:

— Þú… hefir vaxit… Mikill… Sterkr… Minn sonr.

Руки её ощупывали мои плечи, сжимали руки, проверяя мышцы, кости. Не грубо, но настойчиво, словно она убеждалась, что я настоящий, что я здоров, что годы разлуки не сделали меня слабым или больным.

Роберт перевёл:

— Она говорит, что ты вырос. Стал большим и сильным.

Я кивнул, не зная, что ответить. Благодарить? За то, что я вырос? Это казалось странным.

Фрида продолжала, теперь гладя меня по лицу огромной рукой, пальцы её были мозолистыми, но прикосновения удивительно нежными:

— Líkr ert þú mér. En augun — sem föður. Augu hans.

Отец кивнул, подтверждая:

— Да, она говорит, что ты похож на неё, но глаза у тебя мои.

Я снова кивнул. Это было правдой — я видел себя в зеркале, знал, что лицо моё крупное, черты грубоватые, как у великанов, но глаза действительно были отцовскими — темно-карими, более темными, чем серые глаза матери.

Голос Фриды задрожал, когда она продолжила, и я увидел, как её глаза снова наполнились слезами:

— Ek beið… lengi. Hugða ek, at þú kæmir eigi.

Роберт перевёл тихо:

— Она ждала. Долго. Думала, что ты не приедешь.

Вина кольнула снова, острая и болезненная. Годы. Долгие, пустые годы она ждала, получая раз в месяц тушу оленя и короткие письма, которые ей читали вслух, потому что сама она не умела. Ждала, надеялась, страдала в одиночестве.

— Я… — начал я, но голос предательски дрогнул. — Я приехал. Я здесь.

Роберт перевёл ей мои слова. Фридвульфа кивнула, прижала меня к себе снова, но мягче, осторожнее.

Потом она задала вопрос, который я боялся услышать. Голос её был полон надежды, почти детской, трогательной надежды, которая разбивала сердце:

— Munt þú hér vera? Munt þú búa hér? Með mér?

Ты останешься? Будешь жить здесь? Со мной?

Роберт не стал переводить сразу. Посмотрел на меня, ожидая, что я скажу. Понимал, что это сложный вопрос, требующий осторожного ответа.

Я сглотнул, подбирая слова. Не хотел обидеть, но не мог соврать.

— Я… живу с папой. В лесу. Мне там хорошо, — сказал я медленно, глядя ей в глаза. — Но я приехал. Чтобы увидеть тебя. Потому что ты моя мать.

Роберт перевёл, смягчая интонации, добавляя что-то своё, что я не понял. Фрида слушала, лицо её менялось — надежда угасала, сменялась пониманием, грустью, но не гневом. Она кивнула, тяжело, медленно.

— Ek skil. Þú ert barn hans. En þú komst. Þat er gott.

Понимаю. Ты его ребёнок. Но ты пришёл. Это хорошо.

Она снова прижала меня к себе, поцеловала в макушку — большие губы, влажные, оставившие след на волосах. Материнский поцелуй, неловкий, но полный любви.

Следующие минуты Фридвульфа провела, не отпуская меня ни на секунду. Руки её постоянно были на мне — гладили по голове, касались плеч, сжимали руки, проверяли ноги, словно боялась, что я снова куда-то на долго денусь.

Это было несколько неудобно, неприятно. Не больно, но навязчиво, слишком интимно для того, кого я почти не знал. Каждое прикосновение напоминало мне, что она чужая, что связи между нами нет, что я не чувствую того, что должен чувствовать сын к матери.

Но я терпел. Понимал: она скучала. Годы без прикосновений к ребёнку, без возможности убедиться, что он в порядке, что он растёт правильно. Это было её способом компенсировать потерянное время.

Она обнимала меня снова и снова, прижимая к груди, гладя по спине, целуя в макушку, в лоб, в щёки. Большие руки, сильные, но старающиеся быть нежными. Я обнимал её руку в ответ, гладил по предплечью, пытаясь показать, что принимаю её нежность, что не отвергаю.

Но внутри был конфликт. Внутри была скорее пустота там, где должна была быть любовь.

Она чужая. Огромная женщина, говорящая на непонятном языке, живущая в шалаше из веток и шкур, пахнущая лесом и немного дымом. Я не чувствовал связи. Не чувствовал той близости, которая должна была быть между матерью и сыном. Не было тепла, которое я испытывал, глядя на Роберта. Не было доверия, которое позволило бы мне расслабиться в её объятиях.